Молнии

I.
Падает дерево, ветками в форточку лезет зачем-то от вспышек грозы. Молнии, молнии — злые и громкие; молниям стены так просто прогрызть, так же, как дерево; дерево падает, падает тело на каменный пол.
Я — это ветви, от страха зажатые между кошмаром и мутным стеклом, хрупким и треснувшим — ливень свирепствует, ветер сквозь ткань пролезает к нутру. Я выдыхаю — тревожно, замедленно, — больше не выдержать и не вздохнуть, пульс резонирует с рёвом и воплями неба, попавшего в лопасти мглы.
Страшно и холодно, хитрые молнии словно стремятся всю землю накрыть — жарким разрядом, сквозь стены и форточку, — прячусь под ней, но укрытия нет!..
Чья-то рука, осторожная, тёплая, тихо проводит по взмокшей спине; чьё-то свечение, мягкое, бледное, словно зари исцеляющий бинт из ниоткуда — из снов или небыли
/из-под сознания топких глубин/, —
плавно ложится, закрыв собой молнии, тает туманом, коснувшись плеча.
Я понимаю вдруг — стало спокойнее; ветви застыли — уже не трещат, грохот слабеет, как холод под рёбрами, дрожью обвивший бессильный скелет.
Свет говорит со мной, я слышу голос и
он словно пламя от сотен свечей. Он говорит, что-то долго и вкрадчиво — голос безлик, мне не видно лица. Небо пульсирует, молнии прячутся. Не отпускать его, не расцеплять созданный мир с тем, чьи грани расшатаны!
Свет угасает, вот-вот ускользнёт; я успеваю едва прошептать ему — сквозь изнурённость и калейдоскоп снов, на глаза навалившихся облаком, сквозь пеленой их раскрывшийся путь:
— Ты же вернёшься?
И с губ неразомкнутых тает чуть слышно:
— Конечно вернусь.
 
II.
Падает дерево: ствол — между полками; рябь занавесок — в суставах ветвей. Молнии пляшут — привычные молнии, — как комары облепили торшер, бьются разрядом о шкаф и о плинтусы, с клочьев обоев ползут к потолку.
Молнии — лезвия, петли от виселиц; с пепла листвы опадают и жгут
плечи — усиленно,
шею — чуть медленней,
словно паяльником режут глаза.
Я — сгусток смоли, прилипнувший к дереву, — с чёрствой коры свою плоть не содрать, только подставить — снующему пламени; мне и не жалко.
Мне, в целом, плевать.
Окна — как панцирь, — их клапаны замкнуты; окна всё внешнее жрут по частям, слепо, упорно, без шанса на выход, а скопище взрывов — единственный вход...
Ветви вновь падают, дерево сыплется; я слышу эхо и отзвук шагов:
— Ты уж прости, твои молнии — лютые; хуже, что тут их — бессчётный фрактал, сквозь этот ад пробираться всё муторней.
— Док, ты сегодня и впрямь запоздал.
Свет появляется — каждый раз заново, будто бы феникс, что взмыл из костра. Воздух белеет, теперь это занавес — купол из снов, многослойный каркас, яма в реальности, прятки, как в жмурках, от
бреда, рождённого невесть под чем; вспышки вплотную к стеклу его жмутся и лезут в свирепых попытках прожечь, крыльями тычутся — злобно и коротко, — им невозможно его очертить.
Свет, ухмыляясь, зовёт себя доктором — он обрядился в халат и очки, — смотрит сквозь молнии сосредоточенно, чистит от въевшейся сажи рукав.
Я в безопасности, дрожь должна кончиться, так почему мне её не прервать?..
— Ты ведь напуган.
— Да ладно, нисколько, но как ни крути, ситуация — пат.
— Молнии множатся.
— Что в этих в молниях? Если ты здесь, им меня не достать.
Падает дерево, люстра качается, хоть и спокойней, а всё же — беда.
— Ты же боишься.
— Да что ты заладил-то? Хуже не станет уже, чем сейчас.
Грохот вздувается, молнии тянутся — тросом сцепились, как плотный ремень.
"Ты же боишься."
На пиковой яркости молнии всё продолжают звереть — рвано, безудержно,
"Ты же..."
раздробленно, — в небе,
"...боишься"
в изломах стены...
— Знаешь, я чую, что чёртовы молнии скоро засядут внутри головы.
 
III.
Падает дерево — тонкие прутики белых, как краска /как доктор/, костей. Молниям весело, молнии крутятся — в горле, в зрачках, — всё визгливей, быстрей, легче — как пёрышки, — в блеске металлика, ветви скелета дробя на куски. Молнии плещутся; дерево плавится, плавятся кости, как липкий зефир, вязкой субстанцией, пеной, синтетикой; тело, в остатке, — сухой парафин.
Я в сердце молний — их сок и соцветия.
Я бестелесен, бескостен, безлик — дымка в пространстве, сплошная бесформенность. Только коснуться — рассеюсь, как тень. Воздух вальсирует в эллипсах молнии — он для меня не опасен теперь, — в шелесте комнаты, светом пронизанной.
Больше не боль, не кошмары — ничто.
Доктор остался в границах бытийного.
Доктор не видит — мы с разных сторон, — как с отражений в зеркальной поверхности — не пересечь сотворённый барьер. Сгустки тумана едва ещё теплятся — нет в их кольце узнаваемых черт; только контрастность — белёсость свечения каждой частицы в пределах грозы, — ни пустоты, ни живого, ни вечного — есть только я, рассекающий зыбь ткани материй — зигзагами молнии.
Доктор не чувствует, он ограждён — комнатой тела, предметами комнаты, — им я спасался.
Я им был спасён; миром, где заново —
Падает дерево.
Падает всё, растворяясь в нигде.
 
IV.
Есть только молнии — их возрождение.
Есть только свет.
Ослепительный свет.