Крылья пыли и огня

Всю свою жизнь — а жизнь эта была короткой, грязной и бессмысленной — я знал только стену. Сырую, покрытую плесенью и трухой стену старого сарая, куда свет проникал лишь в виде косых, пыльных лучей, подсвечивающих ничтожество моего существования. Я был червем. Ползал. Пожирал гниль. Моим миром было шесть дюймов шершавой древесины, а высшим наслаждением — забродивший сок из трещины, от которого туманилось сознание. Я не думал. Я потреблял. Так было проще. Так было безопасно.

А потом пришла Боль.

Это был не зуд. Это было вторжение. Что-то чужеродное и неумолимое начало расти внутри, разрывая меня по швам. Это не было желанием измениться. Это был приговор. Инстинкт, холодный и механический, заставил меня найти щель, вцепиться в неё и замереть. Моя собственная плоть предала меня. Она отвердела, стала склепом. Я задохнулся в самом себе, ощущая, как моя форма, моё «я», тает в чёрной, тёплой жиже. Распад. Не смерть, а что-то хуже — растворение. Я перестал быть. Наступила тишина небытия.

Но и там не было покоя.

В темноте кокона, в этом кислоточном бульоне моего прежнего тела, начал собираться новый кошмар. Без моего согласия, против моей воли. Кости, вернее, их жалкая пародия, вытягивались в неудобные, хрупкие спицы. Ткань натягивалась на них, тонкая, как гробовый саван. Формировались сложные глаза, чтобы видеть мир, на который мне наплевать. Рот сжался в бесполезный хоботок. Меня переделывали. Ломали и собирали заново в уродливую, хрупкую конструкцию. Боль была не рождением. Боль была пыткой переформатирования.

И когда давление изнутри стало невыносимым, склеп треснул.

Я не вырвался на свободу. Я вывалился наружу, мокрый, уродливый, с нерасправленными комками ткани по бокам. Воздух был не свежим, а едким и холодным. Свет резал новые глаза. Я судорожно цеплялся за пустую оболочку своего первого гроба, дрожа от слабости и отвращения к тому, во что меня превратили.

Солнце не согрело. Оно обожгло. Его безразличный жар сушил мои новые придатки, заставляя их медленно, со скрипом, расправляться. Крылья. Они были некрасивыми. Патологически яркими — клочьями гниющей охры и сажи, с двумя фальшивыми, бездушными «глазами», которые смотрели в никуда. Это был костюм клоуна, пришитый к разбитому существу. Это был знак принадлежности к чему-то большему и такому же бессмысленному.

И тогда проснулся Импульс. Не тяга. Не мечта. А императив. Древний, тупой, не оставляющий выбора.

«Лети».

Это был не призыв. Это был приказ, вшитый в новые нервные узлы. Я подполз к краю. Мир внизу был не прекрасным. Он был огромным, пустым и враждебным. Трава — колючей зеленой бездной. Цветы — липкими ловушками. А небо… небо было бескрайней, холодной голубой тюрьмой.

Я не прыгнул. Я сорвался. Сломанный механизм, подчиняясь программе.

Ветер не подхватил меня с нежностью. Он ударил, едва не переломив хрупкие спицы. Я забился, захлебываясь пространством. Это не был полет. Это было падение в горизонтальной плоскости. Каждое движение крыльев отзывалось болью в местах, где их прикрепили. Я не парил. Я уворачивался от земли, от веток, от собственного тела.

Я обернулся. Там, на стене, висел сморщенный, пустой кокон. Могила того, кем я был. Простого, глупого червя. Его уничтожили, чтобы создать это — хрупкое, вечно голодное, одержимое одним импульсом существо. Дороги назад не было. Они позаботились об этом.

Теперь я лепесток летящий над землей . Призрак с огненными крыльями. Моя цель — не жить, а опылять, искать, откладывать яйца, выполнять цикл. Крылья — не дар, а оковы. Они несут меня не к свободе, а от одного пункта бессмысленной программы к другому.

Я взмахнул этими яркими, чуждыми мне лоскутами, вбирая в себя холодную пустоту неба, которое стало моей новой, безразмерной клеткой. Я летел, потому что должен. Потому что меня так сделали. И в этом не было ничего, кроме мрака и ветра.