Табор уходит

Красивой девой проросла,
Как ива тонкая, у вод.
Глаза — земля, чернеет брод,
А на лице её — тоска.

И он подрос, пылка любовь,
С кнутом гоняет табуны,
Берёт невинность у струны,
И в таборе почти король.

Её завидев, страсть взыграла,
Огни в глазах, чуб по ветрам:
«Возьму тебя! Другим не дам!»
А дева только хохотала.

Увилось тело гроздью бус,
Платок в сторонке почивает,
Глаза той девы ум дурманят,
И юбка падает на куст.

К воде идёт бела, пахуча,
Черна копна волос волною,
Верх прикрывает за спиною.
За ней цыган следит -  могуч.

Воде той ласки дева дарит,
Шумит вода, цыган беснует,
Он до погибели залюбит,
Но деве что? — Она играет.

Стянул сапог с ноги холодной,
Другой летит, вода вскипает.
Хохочет дева, подплывает,
Стоит пред ней нагой — голодный.

Чернее ночи девы очи,
Прикрыта грудь копной волос,
И бусы, словно мак пророс,
На теле алым — смерть пророчат.

Глядят глаза цыгана зверем,
Не пропускают деву мимо,
У девы тонкий стан, как ива,
Но нет в нём чистоты и веры.

«Не быть тебе с другим вовеки!» —
Цыган ревнует. Манит тело.
Цыган схватил. Хохочет дева,
К земле ложась, смыкает веки.

Трава ковром всё покрывает,
Поют лягушки берегам,
А он прильнул к её ногам,
И нежно ведьмой называет.

Распались бусы, покатились,
По капле скачут по пескам.
В руках цыгана, как в тисках,
Все мысли девы растворились.

Огонь потух, уходит табор.
Последний стон, повис туман.
Любовь той девы — всё обман,
Захватит лаской и ограбит.

Доколе будет верной дева?
Шелка свои пред кем распустит?
Ты — не удержишь! А отпустишь —
Она к другим приляжет телом.

Одарит деву взгляд богатый,
Широкой юбкой та поводит,
И с ним, кто пожирней, уходит.
Ночь для него сулит награду.

Цыган ревнив. Кнуты ломает.
Монисто всё летит с кибитки:
«Земле предам! Сожгу пожитки!»
Хохочет дева, подстрекает.

Буян цыган хватает деву,
Шелка на теле быстро рвутся.
В ревнивых водах окунутся,
И дева может не проснуться.

Грозит ревнивец, ждёт смирения,
Но дева лишь хохочет звонко.
Летит платочек в небе, тонкий,
В крови и тихом сожалении.

В руках цыгана — кровь любимой,
Растерзан ум — почти безумен,
И боль кричит его сквозь зубы,
Мгновенье только был счастливым.

Цыган и сам готов убиться,
Покончен мир, где нету девы,
Но лишь поскрипывают ивы,
И просят крик угомониться.

А время мчится, подгоняет,
Проходят дни — ветра уносят,
Цыган о смерти время просит,
Себя, ревнивца, проклинает.

Ночами сны являлись часто,
Как дева на песках любила,
Как по воде босой ходила,
Как разжигала сердце страстью.

Цыган во сне пригубит деву,
Терзаний полон, погибает,
В нем жизнь без девы угасает,
Давно не сильный и не смелый.

И в ночь последнюю, цыгана,
Вернется призрак девы-ведьмы,
И дух его возьмет последний,
С собой в дорогу забирая.

И тени две пойдут дорогой,
И хохот разнесётся девы,
И он, с кнутом, ей, кавалером:
«Хоть в ад! Но только за тобою!»