Одинок, но не оставлен

У каждого из нас, мне хочется думать, был мистический опыт переживания, когда вещи, казалось, были подсвечены изнутри, и составляли единое полотно. Весь окружающий нас мир радовался тому, что мы замечали его красоту, и как будто добавлял красок, чтобы побольше насытить чувство голода по прекрасному у одинокого путника.

Можно только благодарить судьбу, ведь я пару лет назад смог отправиться на лето к бабушке и дедушке. С детства меня очаровывало это место, поэтому где, как не в деревне, я мог найти чувство временного пристанища от череды неудач, случившихся со мной в то время: я был отчислен из университета, дружеское общение в незнакомом городе сходило на нет, поэтому мало того, что будущее было неопределённым, так ещё и настоящее будто сломалось. Я попал в безвременье, где ход событий нарушен, где реальность держалась на последнем обломке.

Но мне было всё равно. По крайней мере, сейчас я с теплотой вспоминаю о том времени. Сложно сказать теперь наверняка, что я тогда чувствовал, ведь каждый раз, когда мы предаёмся ностальгии, воспоминание изменяется. В любом случае, всё страшное уже случилось к тому моменту и осталось позади. А значит нужно было погрузиться в тёмный омут сполна. Я надевал дедову рубашку, если у меня не было своей; но эта вещь имела в тот момент больше смысла, чем любая другая рубашка, будь у меня их сотни своих в шкафу. Я ездил на старом велосипеде за стаканчиком кофе и пончиком в супермаркет; но этого кусочка цивилизации мне хватало, чтобы день удался. Купив свой углеводный обед, я ехал дальше, к озеру, в соседний посёлок. Я купался в мутной воде; но изумрудная, бархатно-зелёная растительность принимала меня. “Я сын твой, у меня ничего нет, я обнажён. Прими же меня, хоть и есть у меня сейчас только ты, небольшое озеро”. Но оно отвечало мне, что даже такие размеры несут в себе жизнь; а красок-то в них точно больше, чем в жизни городской. Выйдя на берег и надев одежду обратно на холодное от воды и вечера тело, едешь обратно. Футболка прилипает к телу, сандали полны мокрого песка, но душа открыта впитывать самое незначительное и самое малое: вывешенный кем-то на забор бордовый ковёр, переходящих дорогу коз, линии электропередач над железной дорогой на фоне закатного неба, супружескую пару преклонного возраста, уводящую в стойло корову. Душа созерцает всё: людей, животных и каждую бытовую мелочь. Это не мегаполис, где невозможно представить, как судьбы миллионов переплетены друг с другом – и не каждый ли сам по себе по итогу? Нет, здесь бабушка Люда – назову её у себя в голове так – работает в магазине строительных материалов с 9 до 2; по выходным она, наверно, работает в огороде. На вырученные деньги понемногу обставляет свою новую квартиру, закупая мебель. Каждый потихоньку занят своими делами, – и ты начинаешь видеть внутренние связи, и смысл приобретается в созерцании этого малого. По итогу ты забываешь, кем ты был в большом городе; а по прошествии пары лет и правда не помнишь, как мог винить судьбу за то, что, как мне казалось, распорядилась со мной несправедливо? Не оттого ли она периодически подбрасывает нам испытания, чтобы мы смогли обратиться в себя и построить этот незримый внутренний храм… Теперь, живя в мегаполисе, я иногда предаюсь этому чувству прекрасного, этому чувству внутренней опоры, обретённому тогда, когда, казалось бы, было потеряно всё.