Брянск 10. 03. 26

В провинции, где время - лишь сугроб,
наметённый у входа в проходную,
где вечность примеряет узкий гроб
и тишину транслирует глухую,
одиннадцать разверзлось катастроф.
Нептун, восстав из ледяного лона,
не рыбой - сталью бьет в остывший кров,
и Шторм идет, не зная ?,
тень наводя на ржавый ?.
Там, где гудел станок, теперь воронка,
и в этом отрицанье бытия -
разрыв аорты, трещина, поломка.

Одиннадцать. Нечетное число.
Счет вечности, ведущийся не нами.
Когда на дом, где было так тепло,
обрушилось разгневанное знамя
из копоти и крошева камней.
Там плоть и известь смешаны в бетоне,
и те, кто спал, уснули еще злей,
зажав остаток жизни в две ладони.
Завод ослеп. Его стальной костяк
согнулся, точно старец на допросе,
и в небесах застыл багровый знак,
который ветер в пустоту разносит.

Брянск, прости, что я такой -
холодный и рифмующий руины,
что я храню кладбищенский покой,
когда твои обугленные спины
склоняются над теми, кто замолк.
Я - лишь свидетель, сломанный прицел,
я созерцаю, как уходит полк
теней в зенит, который обгорел.
Железо знает вкус людской беды,
оно грызет кирпич и сухожилья,
и на снегу - не птичьи и следы,
а пепел, ставший горькою ?.

Мир сузился до точки. До зрачка,
в котором замерло одиннадцать мгновений.
Река застыла. Тонкая рука
торчит из-под завалов и строений,
как указатель в сторону «нигде».
И Шторм, и море, ставшие свинцом,
не оставляют круга на воде,
лишь пустоту с раздавленным лицом.
Прости за слог. За холод этих строк.
За то, что смерть - всегда лишь орфография.
Над Брянском вьется черный лепесток,
но это, прости, география.