Родом из земель, достойных изумления

Я, кот Тео — чёрный, как чернила на пергаменте, и тихий, как тень в час молитвы, — всегда был рядом, когда он писал; звали его Пико. Пико делла Мирандола. Его имя сияло словно звезда и таило в себе предзнаменование. Род его был древен, как колонны старых храмов, а дух — не по летам прозорлив.
Пико, возможно, разговаривал с Богом — не как молящийся, но как собеседник — и, несомненно, спорил с папами. Он был слишком юн, солнечно ясен умом и отважен в дерзновении. Он искал в звёздах закономерности, а в древних текстах — истины мира. Он думал, что сможет соединить все знания универсума, найти ключи от всех миров — Торы, Каббалы, учения Зороастра, книг Гермеса Трисмегиста… Он читал их, как кошка читает следы на свежем снегу, — уверенно, будто искал не знание, а струнную ноту истины, связующую воедино всё сущее. Он думал, что необъятная Вселенная — это свиток, который можно легко развернуть прочитав соответствующее заклинание.
Я в это время мешал ему, как умел: прыгал на стол, оставлял отпечатки лап на ещё не просохших чернилах, ронял шерсть, обвивал хвостом его локоть, когда он писал. Пико делал вид, что сердится, но глаза его смеялись, и в такие моменты мне казалось, он находил именно то слово, которого ждал.
Мы жили в пространстве вне времени: где ночь — это не сон, а лаборатория разума; где пергаменты пахли сандалом и ладаном; где чернильница стояла рядом с чашей, полной звёздной пыли… или, быть может, это был антимонит — тускло-серебристый и хищный, как затухающая звезда. Я не всегда различал.
Он писал трактаты, как алхимик выводит эссенцию: его золотом была истина, универсальная, всеобъемлющая, сверкающая вне границ учений и верований. И в такие часы его глаза вспыхивали странным, пророческим светом, будто он уже приоткрыл завесу того, что мы по привычке именуем Anima Mundi — той таинственной, незримой сущности, в которой живёт и дышит всё живое.
Он творил свою «Oratio de hominis dignitate», шепча латынь, словно заклинание:
«Я создал тебя ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным… чтобы ты был свободен — сам создавать и формировать себя» .
Он не просто верил — он знал, что человек способен стать ангелом, если взлетит разумом, и превратиться в зверя, если падёт в страсти. Он называл это свободой, а я — метанием между луной и тенью.
Пико часто читал мне вслух, — и не потому, что считал меня учёным зверем, но потому, что мечтал быть услышанным без пререканий. Люди, как известно, редко слушают, не перебивая. А я — слушал и слышал, даже  когда спал.
Иногда я задавал ему вопросы — безмолвные, но точные, и он, как истинный философ, принимал их всерьёз: — Сколько ангелов помещается на острие пера? — спросил я однажды. — Столько, сколько ты захочешь, если веришь, что перо — это вселенная, — ответил он, поглаживая меня между ушей, и перевернув страницу толстой книги в потёртом кожаном переплёте.
А бывало, по ночам, Пико шептал незнакомые слова, которых не было в известных языках, и воздух трепетал от искр — синих, как молния в туче, лёгких, как лепестки весенних цветов. Ароматы непонятных трав наполняли комнату, и я, свернувшись клубком на его чёрной бархатной мантии, вдыхал запах этих заклинаний — острых и режущих, словно холодный ветер. Но временами они пугали меня…
Порой Пико вскакивал ночью, брал гусиное перо и писал, не прерываясь ни на вдох, ни на слово, будто кто-то диктовал из-за завесы бытия, и я видел, как буквы, словно по волшебству, сами ложатся ровными строками. Пико называл это вдохновением, а я называл это призраком, потому что ясно видел, как за его спиной светилась странная, неземная сущность, опускавшая ему на плечи некое подобие рук…
Стены его кабинета были увешаны звёздными картами и символами; на полках — книги на иврите, греческом, халдейском и латыни, амулеты, расчёты сфер, таблицы каббалистических соответствий, ангельские имена. Он изучал «Сефер Йецира», высчитывал путь Юпитера, сравнивал с фазами Марса, искал формулу, что связала бы Восток и Запад, веру и разум, Бога и науку.
Однажды он сказал мне:
— Знаешь, Тео… человек не рождается с предначертанным местом в мире. Он «лепит», создаёт себя сам, и это путь свободы, творчества и ответственности. Человек сам выбирает, кем быть, но и сам отвечает за свой выбор. Это вдохновляюще, но и тяжело. И я верю в величие человека, способного преодолеть природу и стать почти богом.
Я не стал спорить, но подумал: «А вот мы, коты, уже знаем, кем мы являемся. Нам не нужно «становиться» и «лепить» себя. Мы цельны, уверены в своей природе. Наш путь — это путь покоя, встроенности в мир, здесь нет тревоги выбора, но есть гармония со Вселенной и судьбой».
Когда в доме появлялись каббалисты, учёные, философы, алхимики с глазами, полными незримого знания, я сидел на резном кассоне и наблюдал. Один из них погладил меня и, глядя мне в глаза, прошептал: — Этот кот знает…
Я, конечно, знал. Но молчал.
Пико ушёл слишком рано, в тридцать один. Ушёл тихо, словно закончил фразу. Говорят, его отравили — за идеи, за дерзость, за тайные знания. Я не знаю…
Я просто остался — стеречь его книги, вдыхать запах чернил, слушать, как ночью шелестят страницы,  будто это он всё ещё ищет формулу, которая сможет спасти этот странный, жестокий мир.

***

Примечание

Имя Пико делла Мирандола можно разобрать на части, и оно действительно звучит очень символично. "Пико" — это фамилия, происходящая от древнего итальянского рода Pico. Само слово pico в итальянском языке может значить «остриё», «пик» (вершина), но в контексте фамилии — это скорее имя семьи, а не нарицательное. Возможно, оно также связано с латинским picus — «дятел» (птица, связанная с пророчеством в римской мифологии). "Делла Мирандола" буквально означает «из Мирандолы», то есть он был Джованни Пико из города Мирандола, который находится в Эмилии-Романье на севере Италии.
Само слово Mirandola восходит к латинскому mirandus — «удивительный», «достойный восхищения». То есть "делла Мирандола" можно поэтически прочитать как «из страны чудес» или «родом из земли, достойной изумления».
Таким образом, Пико делла Мирандола — это почти геральдическая формула:
«Пико из земель, достойных изумления»

Из сборника «Хроники времён ушедших»