Эдгар Аллан По Ворон

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
Над томами старой книжной мудрости склонясь в тиши —
Я дремал, почти забылся, вдруг как будто стук раздался,
Словно кто-то постучался, постучался от души.
«Это гость», — я прошептал, — «что постучался от души —
Только гость в ночной глуши».

Ах, я помню очень ясно: был декабрь, пора ненастна,
Угли гасли, тени плыли по полу в ночной тиши.
Ждал я завтрашнего света, в книгах тщетно ища средства
От тоски по той, чьё сердце — имя светлое Линор —
Той, что в небесах сияет, чьё святое имя — Линор —
Безымянной с этих пор.

Шёпот шёлка, трепет шторы, занавесок грустных взоры
Наполняли сердце страхом, что не знал я до сих пор;
И чтоб сердце успокоить, я твердил, не смея спорить:
«Это гость пришёл, быть может, постучался в мой затвор —
Запоздалый гость, быть может, постучался в мой затвор —
Только гость и весь раздор».

Дух окреп мой, и мгновенно я воззвал проникновенно:
«О сударь иль госпожа, я ваш прошу простить надзор;
Но я спал, а вы так нежно, вы стучали так безбрежно,
Так неясно, так прилежно в мой стучались вы затвор,
Что едва я вас услышал» — тут открыл я свой затвор —
Тьма — и пуст мой коридор.

В бездну тьмы глядя в тревоге, я стоял, застыв в пороге,
Грезя снами, что не снились смертным всем до этих пор;
Но молчанье было вечным, тишина была беспечной,
Лишь «Линор?» — одно названье прошептал я в коридор.
Это я шепнул, и эхо донесло в мой коридор —
Лишь «Линор» — и весь повтор.

В комнату свою вернулся, духом пламенным встряхнулся,
Вскоре вновь услышал стук я, громче, чем он был до пор.
«Верно», — я сказал, — «что это в окна бьётся без ответа;
Посмотрю, в чём тайна эта, изучу её узор —
Пусть затихнет сердце втайне, изучу её узор —
Ветер это, а не вор!»

Распахнул окно я смело, и, впорхнув в него умело,
Ворон важно сделал шаг из древних и святых времён;
Не склонился он в поклоне, не застыл в немом пардоне,
Но с осанкой, как на троне, над дверями сел он в сон —
Над дверями сел на Палладу, в мраморный её затон —
Сел и замер, как закон.

Этой птицы вид суровый, чёрный, мрачный и суровый,
Улыбнуться мне заставил мой печальный, томный взор.
«Пусть твой хохол обстрижен, ты не трус, хоть и обижен,
Древний Ворон, что из ночи прилетел в мой коридор —
Как зовут тебя в чертогах, где Плутон вершит надзор?»
Каркнул Ворон: «Nevermore».

Был я крайне удивлён, что так ясно молвил он,
Хоть и смысла было мало в том ответе с этих пор;
Ведь нельзя не согласиться, что ни разу ни одна птица
Не влетала, чтоб садиться над дверями в коридор —
Зверь иль птица на Палладе, над дверями в коридор,
С кличкой странной «Nevermore».

Но, застыв на бюсте белом, Ворон молвил словом целым
Лишь одно, как будто душу в это слово он простёр.
Больше не промолвил слова, не взмахнул крылом он снова,
Я ж шептал: «Друзья покинули меня до этих пор —
Завтра он меня покинет, как надежды с этих пор».
Птица каркнула: «Nevermore».

Вздрогнул я, ответ услышав, что так метко в тишь задышал,
«Верно», — я сказал, — «он знает лишь одно из давних пор,
Переняв от господина, чья несчастная судьбина
Гнала в бездну, где кручина пела песням приговор —
Где надежды панихида пела скорбный приговор
С этим вечным «Nevermore».

Но мой дух опять в улыбке, я придвинул кресло зыбко
Против птицы, против бюста, устремив на них свой взор;
В бархат кресла погрузился и мечтами закружился,
Думая, зачем явился этот Ворон с давних пор —
Этот мрачный, тощий, страшный, вещий Ворон с давних пор
С криком вечным «Nevermore».

Я сидел, гадал в молчанье, не промолвив ни дыханья
Птице, чей горящий взор мне жёг сердца до этих пор;
Так сидел я, размышляя, головою припадая
К шёлку кресла, где сияет лампы свет на весь узор,
Но на шёлк тот фиолетовый, где лампы свет и взор,
Ей не лечь уж — Nevermore!

Воздух стал как будто гуще, ладаном незримым курящий,
Серафимы в пол стучали, принося немой укор.
«Жалкий!» — я вскричал, — «Бог дал мне — через ангелов послал мне
Отдых и непентес дивный от тоски по той Линор!
Пей непентес, пей забвенье, позабудь свою Линор!»
Каркнул Ворон: «Nevermore».

«О пророк!» — вскричал я, — «птица иль дьявол, зла частица! —
Искусителем ли послан, иль грозой в мой коридор,
Одинокий, но бесстрашный, в этот край пустынный, страшный,
В дом, где ужас поселился — дай ответ мне, я молю —
Есть ли в Галааде бальзам? — дай ответ мне, я молю!»
Каркнул Ворон: «Nevermore».

«О пророк!» — вскричал я, — «птица иль дьявол, зла частица!
Ради неба, что над нами, Бога, чей велик собор —
Расскажи душе печальной: там, в Эдеме, в дали дальней,
Встречу ль деву я святую, чьё небесное Линор —
Ту лучистую Линор, чьё имя в небесах Линор?»
Каркнул Ворон: «Nevermore».

«Будь то знак разлуки нашей!» — я вскричал, вскочив в бесстрашье, —
«Улетай обратно в бурю, в тёмный, призрачный затвор!
Не оставь пера как знака лжи, что ты принёс из мрака!
Одиночество оставь мне! Покидай же мой затвор!
Вынь свой клюв из сердца, птица! Улетай в ночной затвор!»
Каркнул Ворон: «Nevermore».

И сидит, сидит всё Ворон, неподвижен, тайны полон,
На бледнеющей Палладе над дверями с этих пор;
И глаза его сияют, как у демона, что знает,
Лампы свет его пронзает, тень бросая в коридор;
И душа моя из тени, что легла на коридор,
Не поднимется — Nevermore!