туманность

мыслей изнанка затянута проволкой,
выход в реальность - туманность и платина.
что-то пролезло в сплав мозга расколотый
и обменяло на дым восприятие,
 
фальшью забрызгав минуты в прострации -
стрелки икают истошно и бешено.
город снаружи плюётся и давится
тьмой вместо окон, гирляндой развешенных
 
по труповозным тележкам - без воздуха,
в блоках пустых и молчании вечности;
щупальца ветра, как вещи бесхозные,
в рёбра пролётов врезаются, мечутся,
 
ткань прилепляя вплотную по контурам -
не по размеру на плоть исхудавшую.
утро плетёт отрешённо и холодно
тени по стёклам в зарубках размашистых;
 
комната скалится, щёлкает жвалами,
тянет в апатии пасть удлинённую.
дни будто крылья, к асфальту прижатые,
в рваных остатках от мёртвого голубя -
 
так же гниют, оторвавшись от целого,
сохнут опадом в пустой неподвижности.
клочья небес утешающе-серые,
только под ними не спится, не дышится;
 
виден лишь дымки подтёк полупризрачный -
нечто на грани ухода из ясности.
к смене на блёклость дождей рыжих близится
то ли спокойствие, то ли подавленность.
 
впрок Ничему скормлен мир обесцвеченный -
монстры у ног прежде ночи задобрены.
все перепутья смыкаются жезлами
возле одежд королей перевёрнутых;
 
троны могил велики их правдивости,
еле вмещая картон атрибутики.
лунной фольгой поглощается видимость:
жилы дорог в ней разлитые, мутные,
 
бледны и чуждым заполнены голосом -
этот расклад для них явно не выигрышный.
ритмам тревожности, кожицей лопнувшим,
вторят хлопки в завываниях вытяжки
 
с тихим миганием тусклого облака.
здесь не должно быть иного вмешательства.
жизни дыхание смято, раздроблено -
бьётся в мазках очертаний смешавшихся,
 
губкой взбухает и множится вчетверо;
кто б только знал, как у бездны отнять его,
если тумана навес внутри черепа
аннигилировал связь с восприятием.