Кобылица молодая

В горах, где небо пахнет льдом и мятой,
Где ветер бьет о каменную грудь,
Она летит, свободою заклята.
В пыли копыт смиряя млечный путь.

Ее хребет — изгиб тугой и плавный,
Как лезвие кинжальной остроты,
И в табуне надменном нет ей равной,
По чистоте аланской высоты.

Кобылица молодая,
Честь кавказского тавра,
Степь и кручи обжигая,
Мчит от ночи до утра.

В черном глазе — бездна страха,
И отваги дикой хмель,
Грива — сорванная пряха,
Что в горах прядет метель.

Ее клеймо — не знак раба, но имя,
Печать кровей, бегущих сквозь века,
Она танцует искрами живыми,
Когда земли касается нога.

Ей не пугаться звонких шпор,
Средь седых аланских гор.
Где в зазубринах гранита,
Дремлет вековой дозор.

Её копыта высекают путь,
Сквозь облака и солнечные пятна.
Она несет тавро как знак завета,
Печать родов, чья слава — как гранит.
 
В её глазах — осколки первоцвета,
И дикий гул, что пропасть сохранит.
В тугом прыжке за край земного света,
Пульс высоты неистово стучит.

Атласный ворс чернее древней ночи,
А в жилах — ток расплавленных снегов.
Она надменным взглядом мерит очи,
Хозяев гор и вольных берегов.
 
Ей тесен мир, и рок ей путь пророчит,
Там, где затих последний крик врагов.
Взмах гривы — как удар крыла орлиного,
В движеньях — стать литого серебра.
 
В ней нет смиренья, кроткого и чинного,
Лишь пламень кавказского тавра.
Она — душа нагорья исполинского,
Дочь вольного и дерзкого костра.

Вскинь же голову в азарте,
Твой аллюр — на вечной карте,
Где рождаются легенды.
В золотом зари штандарте.
 
Пусть звенит узды металл,
Ты — стихия среди скал,
Сердце дикое Кавказа,
Блеск, что вечность высекал.

В ее ноздрях — полыни дух палящий,
В ее груди — клокочущий обвал,
Она — алтарь стихии настоящей,
Который сам Господь обрисовал.

Лети, стрела, пугая эхо звоном,
Пока горит на шее медный блик,
Будь вечно гордой, верной и влюбленной,
В свой дикий край, в седой Кавказский пик.
 
Пусть не коснется плеть атласной кожи,
Пусть не согнет неволя статный стан,
Ты — дочь небес, и нет тебя дороже,
Для тех сердец, чья родина — туман.


Солнце, раскаленное до белизны, еще не достигло зенита, но воздух над высокогорной долиной уже дрожал, струился маревым потоком. В этой дрожи, в этом мареве, она была единственной точкой покоя и отточенной силы. Ее шерсть, отливающая темным серебром, словно впитала в себя прохладу ночных звезд и глубокую синеву горных теней.
        Ни один мускул не дрогнул под тонкой, натянутой кожей. Только широкие ноздри, розовые изнутри, чуть трепетали, улавливая запахи степи: горьковатую полынь, пыль нагретых камней, далекий, холодный дух нерастаявших снежников.
         Она стояла на краю обрыва, над пропастью, где кружили в восходящих потоках орлы. Отсюда, с этой каменной ладони, открывался весь мир, подвластный скакуну.
         Бескрайние ковыльные степи, уходящие к туманному горизонту, были ей простором для бега. Суровые ущелья, прорезанные молниеносными реками, — ее тропами.
         Она носила в себе память породы, выкованной ветрами, пространством и волей людей, которые когда-то, в седой древности, признали в ее предках братьев по духу.
         Ее не объезжали — с ней договаривались. Ее не ковали — ей доверяли. Внизу, у подножия утеса, шевелился табун. Жеребята резвились у матерей, старые кони щипали жесткую траву.
         Но все они, время от времени, поворачивали головы в ее сторону. Она была не просто самой резвой, не просто самой статной. В ее спокойной, уверенной позе, в ее взгляде, устремленном поверх всего сущего, читалась иная суть. Она была воплощенным идеалом.
         Тем самым совершенством, ради которого столетиями вели отбор самые зоркие глаза и самые строгие руки. Честь кавказского тавра — это не титул и не награда. Это бремя, которое несет на своих плечах, точнее, на своей прямой, как стрела, спине, избранница поколений.
         Ветер переменился, донес новый звук — отдаленный, но ясный звон узды. Не шелохнувшись, она лишь насторожила уши, повернув их, как два тонких раковина, в сторону звука. По древней тропе, серпантином взбиравшейся по склону, двигался всадник.
         Он ехал не спеша, почти церемониально. Блестела на солнце черненая чеканная сбруя, мягко позванивали подвески на нагруднике. Кобылица следила за ним, не отводя взгляда.
         В ее темных, глубоких глазах, где отражались и небо, и скалы, не было ни страха, ни покорности. Был лишь вопрос, тихая и неотвратимая готовность к диалогу.
        Всадник приблизился и остановился в десяти шагах. Он не спрыгнул на землю. Долгий момент они молча смотрели друг на друга: человек, чье лицо было испещрено морщинами, как карта этих гор, и кобылица, чья красота была вне возраста. Он видел перед собой не просто коня.
         Он видел продолжение собственного рода, душу своих предков, уходящую в будущее. Она же, казалось, видела в нем не хозяина, а хранителя. Того, кто обязан сберечь пламя, пока она несет его в себе. Он что-то негромко произнес на горном наречии — слово, больше похожее на вздох или заклинание. И затем, не торопясь, повернул коня.
          Его путь лежал дальше, вверх, к перевалу. Он не оглядывался, зная, что она последует. Не потому, что ее вела веревка или страх наказания. Ее вела та самая честь, что была вплетена в ее кличку, в линию ее хребта, в ритм ее сердца. Кобылица молодая еще мгновение постояла на краю, глядя, как табун внизу замер, провожая ее взглядом.
          Потом она плавно, с невероятной для ее мощи грацией, развернулась. Копыта, твердые, как агат, мягко ступили по камню, отбивая четкий, неспешный ритм. Она пошла за всадником, сохраняя дистанцию в несколько корпусов. Ее грива и хвост, густые и длинные, струились по воздуху, как знамена. Они скрылись за поворотом тропы, растворились в сиянии горного дня, оставив после себя лишь легкое облачко пыли да ощущение, что здесь, только что, прошел не конь и человек, а сама вечность, обретшая на миг совершенную форму.