Город Предпоследних Утр

— Садись ближе к камину, Ируська, ноги в тепле держи... Слышишь, как дождь в стекло стучит? Это ноябрь сердится, что его время уходит. А мы с тобой чаю попьём, с вареньем из лесной малины, и я расскажу тебе не сказку даже, а быль. Про наш дом, про этот самый Город, которого нет ни на одной старой карте, что уцелели после пожаров.

Тётушка Прибауточка поправила шаль, и в отсветах пламени её глаза блеснули как-то по-особенному таинственно, когда она бросила мимолётный взгляд на плотно задернутые занавески.

— Давным-давно, когда прадеды наших прадедов ещё и в помине не родились, люди затеяли Большую Ссору. Не такую, как мы с тобой из-за немытой чашки, а страшную, чёрную. Земля тогда стонала, а небо горело так, что звёзды осыпались пеплом. Почти всё живое сгинуло, и остались от мира лишь пустые глазницы городов да пески, где рыскали дети той войны.

Но выстояло одно место, Ируська. Наш Город Предпоследних Утр.

Ты ведь знаешь, почему его так зовут? Потому что каждое утро здесь, деточка, мы просыпаемся и думаем: «Ну, сегодня точно всё закончится». А день проходит, солнце садится, и утро снова оказывается лишь предпоследним. И так — день за днём, год за годом.

А виной всему — наша вечная Соседка.

Тётушка указала сухой ладонью прямо вверх, в потолок, будто её взгляд пронзал крышу и упирался в тяжёлое свинцовое брюхо, застывшее в небе.

— Прямо там, над нашей площадью, чуть задевая макушки самых высоких башен, застыла Бомба. Огромная, ржавая, страшная — такая, что могла бы весь мир в пыль стереть, если бы упала. Она летела с небес, неся в своём чреве атомный огонь, но в самую последнюю секунду, когда до крыш оставался всего лишь локоть, само Время испугалось и затаило дыхание.

Вокруг неё тогда разлилось сияние — стазис-поле, голубое и дрожащее, будто мыльный пузырь великана. И замерла Смерть в вечном падении.

Сначала люди бежали из города, затыкая уши от страха. Но куда бежать? Вокруг — выжженная пустошь, где гуляет радиационный ветер да воют мутанты. Вернулись люди. Посмотрели — висит. Потрогали поле пальцем — колет холодом, но не пускает беду наружу. И стали мы жить под этим «атомным Дамокловым мечом».

Знаешь, Ируська, удивительный мы народ. Мы научились ценить каждый глоток воздуха. Разбили сады прямо под ржавым боком Гостьи. Бомба со временем обросла мхом и лишайником, птицы пытаются вить на её плавниках гнёзда, но соскальзывают. А мы здесь, внизу, пьём кофе, влюбляемся, спорим о книгах и торгуем на рынках.

Мы живём в тени конца света, но именно поэтому наша жизнь ярче, чем у кого-либо другого. Посмотри на наши дома — они крашены в самые немыслимые цвета: изумрудный, коралловый, лимонный. Это чтобы, если Бомба вдруг «проснётся», последнее, что она увидела, была наша красота, а не серость развалин.

— Тётушка, — прошептала Ируська, прижимая к себе куклу и невольно поглядывая на потолок, — а тебе не страшно? Что если пузырь лопнет прямо сейчас?

— Страшно, маленькая. Каждую минуту страшно. Но страх — он как соль: если его слишком много, жить нельзя, а если в меру — вкус жизни острее. Мы смотрим вверх, видим свою погибель, а потом смотрим друг на друга и верим, что завтра снова наступит утро. Пусть предпоследнее, но наше.

Они живут вопреки всему, Ируська. Мы с тобой — живём. Назло пустоте. С верой в самое светлое будущее, которое только можно вообразить, стоя на пороге вечности. И пока мы верим — время стоит. Пока мы любим — стазис держит.

Тётушка Прибауточка замолчала, прислушиваясь к вою ветра в трубе, и ласково коснулась руки девочки.

— Ну вот, допивай чай и в кровать. Нам с тобой не нужно вздыхать от горя, глядя в окно на ржавое стальное брюхо Бомбы. Мы просто плотнее задернем эти занавески с вышитыми подсолнухами. Потому что наша жизнь, Ируська, всегда важнее смерти, даже если смерть висит всего в метре от нашей крыши.

Тётушка Прибауточка чуть подмигнула Ируське и продолжила, понизив голос, будто выдавала секрет старых мастеров:

— А знаешь, Ируська, мы ведь с ней, с Гостьей нашей, не только занавесками отгораживаемся. Мы её... приручаем. По-своему, по-людски.

Помнишь, как в прошлом декабре, когда снег — чистый, как в старых книгах Тургенева — укрыл наши крыши, мастера с Центральной площади достали свои самые длинные лестницы? Те, что раздвигаются до самого неба.

Они ведь каждый праздник поднимаются туда, к границе стазис-поля. На саму Бомбу сесть нельзя — поле оттолкнёт, обожжёт холодом вечности. Но они вешают гирлянды и украшения на самые края этого голубого кокона.

На Новый год наша Гостья превращается в самую большую и странную ёлку в мире. На её ржавых «крыльях» — там, где стазис позволяет зацепиться — качаются огромные стеклянные шары, расписанные вручную. А на Пасху... ох, Ируська, ты бы видела! Ребята из художественной школы привязывают к кокону сотни бумажных журавликов и ярких лент. И когда дует ветер — тот самый, что прилетает из пустошей, — ленты вьются вокруг стального чрева смерти, точно живые цветы, пытающиеся прорасти сквозь металл.

— Чтобы она не злилась? — спросила Ируська, представив, как ржавый гигант сияет огнями.

— Чтобы мы не забывали, что мы — живые, — мягко поправила Тётушка. — Мы превращаем её в часть наших праздников. Мы смеёмся прямо ей в лицо, но не со злости, а от избытка сердца. Знаешь, однажды наш садовник Степаныч даже умудрился закрепить внизу, под самым носом у Бомбы, ящики с петуниями. Весь июнь над городом висело облако из цветов.

Смерть смотрит на нас сверху своими холодными атомными глазами, а видит — игрушки, ленты и цветы. Она, может, и хотела бы упасть, да, мне кажется, ей самой любопытно: а что эти чудные люди придумают на следующий Спас?

Так и живём. Обманываем гибель красотой. И пока на плавниках Бомбы качается хоть один бумажный фонарик — наше утро останется предпоследним.