Но не ты

Юноша в каннуси белом,
идущий по мокрому мартовскому снегу
босиком по белесым льдинкам и пожухлой траве,
бессловесно,

под цветущим ветками розово-сиреневыми,
с которых талая вода капала на волосы и лицо,
и на ладони порезанные весенним льдом,
и скоро стекала с пальцев кровью тёплой
на корневища мёрзлые;

и облачка его дыхания - знаками и печатями сердца стали,
оставленными только для тех, кто из мельтешения снега и дождя
внимательно за ним наблюдал.

А сусальное золото прохладного солнца
растворилось масляной плёнкой на чёрном зрачке, (не моргай, ослепнешь!)
и в лёгкие набилось пеной
до кашля,
что брызгал каплями алыми
сквозь пальцы, прикрывавшие рот,
на цветы розовые и белые
с комочками мокрого снега и капельками света,
алмазами режущими на выдохе: Садху, люди добрые
и всякие другие, что прячутся за кочками и деревцами.
Мир вам, живые и неживые.

А снежная круговерть в чистом воздухе плясала,
то дождём оборачиваясь, то радугой,
и рассыпаясь перед бамбуковыми зарослями,
и дальше за ними, где разрушенный храм уже было видно,
вокруг которого волны цветущей вишнёвой пены
накатывали на гранитные ступени. Мир вам - шептали разные,

и нам, что с лягушками прячутся в озере среди камышей,
и ловят языками снежинки и шёлковые лепестки,
и смотрят глазами змеиными
на юношу, что босиком идёт по черным гранитным плитам
к храмовым руинам,

известно, что не дойдёт.
Потому что на кормление был прислан.
И нам понравился этот тамбурин
в его груди,
большой и живой - бум-бум, бум-бум, бум-бум,
купающийся в крови такой сладкой и упругой,
что лишь чиркни черным ногтем на шее жилку,
как сразу,
тонкой струйкой с алым паром,
польётся хмельное вино
прямо в наши клыкастые пасти...

Мир вам! - юноша встал на колени и поклонился до земли,
Будем жить!

Будем, будем, - шептали и рычали мы из чёрной воды,
сыты будем, живы будем, все будем,

но не ты.