Бога ради, прости

А в свой юбилей - тридцать пять лет,
Он решил признаться, что больше ее не любит,
Прошептать ей что-то невнятное, мол, и она его вскоре забудет,
И скрыться в толпе, не желая, слышать ее ответ.

Не желая слышать, как ее пульс приобретает ровный оттенок.
Как она будет кричать, что никогда не подпустит к себе мужчин,
Как сердце ее расплющится по колесам машин,
Как будет скрывать каждую часть, которую я целовал из ее коленок.

"Ты только не посвящай мне, прощу тебя,
Ничего".
А что ее строки - неужели для него не малость?
Если не посвящать, ты скажи, тогда что ей осталось?
Ей осталось, немного до завтра. Чу-чуть до инфаркта.
И полусухое вино.

И она для него стала главной потерей этого лета,
Он устал целовать её костяшки и гладить пальцы,
В глазах из сапфира глянцы и дорогие стекляшки,
Которые почему-то напоминают ему
Поэта.

С необычным, коверканным псевдонимом
Кажется, там было что-то на Э... и Ка...
Его прочитать ему удалось лишь мельком и издалека,
И стихи показались, написаны слогом красивым.

А может, казались красивыми
Потому что написанный были для него?
И выпускались лет двадцать назад
Каждое воскресенье
Раньше так было модно.

Но он в это время чувствовал
Не ее так глубоко.
А ту, с которой расстался
Сегодня.

И вспомнил какую-то фразу из ее стихов на последок.
Потом цвет ее глаз,
И подумал, интересно, а как выглядела бы сейчас?
Если бы тогда не умерла от таблеток.

От передоза. От его грубого ответа.
Невзаимности, которая душила ее заживо рукою.
Что было бы с ней, если бы вдруг, она осталась тогда со мною?
Писала бы мне стихи сейчас? До сих пор?
До этого лета?

Лет двадцать назад не сказал, сейчай скажу
- я люблю ее. Кажется, лишь ее и любил.
Я тогда был с другой словно завороженный,
Сонный.
Бога ради прости, что сказал тебе, что не любил.
Я тогда не ценил.

Я тогда не ценил, а сейчас почему-то
вспомнил.