Три товарища в землю легли на глазах

Три товарища в землю легли на глазах,
Там, где поле исходит седою полынью.
Их улыбки застыли в свинцовых часах,
Обернувшись навеки небесною синью.
Не допели, не дожили — в самый расцвет,
Вспышкой молнии небо надвое расколото.
На шинелях остался обугленный след,
Вместо сердца теперь — неподвижное золото.


Первый пал, не успев досказать про жену,
Про сынишку, что ждет у порога в июле.
Он всем телом обнял эту злую войну,
Повстречав равнодушие маленькой пули.
Второй замолчал посредине броска,
Сжал в ладонях сухую, горячую глину.
У виска поседела в мгновенье тоска,
Уходя за черту, в ледяную стремнину.


А третий — смотрел, не сводя ясных глаз,
Словно видел сквозь дым золотые чертоги.
Он прощался со мною в последний тот час,
Уходя по извилистой, звездной дороге.
Их тепла не вернуть, не окликнуть назад,
Лишь в груди разрастается горькое пламя.
Я запомнил навек этот прощальный парад,
Что над миром застыл, как незримое знамя.


Три судьбы обравлись под ливнем стальным,
Стали ветром, дождем, придорожной травою.
Я остался один — неприкаянным, злым,
С их невыпитой чашей и их тишиною.
Будут птицы весною над пашней кружить,
Будут звезды сгорать в бесконечном просторе.
Мне за четверых полагается жить,
Замыкая в себе их бессмертное горе.