Песец

Он молча смотрел на неё у окна,
и мысль уносилась куда-то далёко:
о Риме, что рухнул, как будто стена,
о варварах, что громили жестоко.

Ему представлялись сенат и закон,
легионы, дороги и пыль Аппенина.
Он думал: "Империи падают вон —
всё рушится будто само, без причины".

Она же смотрела на губы его —
там слово, казалось, вот-вот народится.
И ясно читалось по контуру губ: «шо, шо?
песец…» — и душа начинала светиться.

Вот, Люда, смотри:
Это песец.
Песец, это Люда.
Ах, Анатолий
Я млею внутри...
Мне ль это чудо?
Да, Люда, это песец
Ах, Анатолий!
Ну Люда!
Аха... аха... аха... натолий.
Ну, Лю... лю... лю.

В её воображенье сиял воротник,
как северный свет над заснеженной кромкой.
Он в грёзах её возражал напрямик,
но губы всё так же шептали негромко.

И, глядя на Люду, вздыхал Анатолий:
"Вот так и кончаются империи, видно:
сперва философия, трещины, войны,
а после — песец. И довольно солидный".