Другу Игорю

Игорю Колганову посвящаю.


Ты помнишь, музыка звучала?
Шумел рязанский Парфенон.
И нас под крытой колоннадой
Венчал прекрасный Аполлон!

Тянуло солнце колесницы —
Плескались в площади лучи.
Студентов радостные лица,
Шаров воздушные пучки.

Ты мне в толпе судьбой назначен,
И я назначенный тебе.
Без тени мысли, без удачи
Из тысяч влёк меня к себе.

Я протянул в надежде руку,
Ты подал мне свою.
Она была подобна плугу,
Которым я поля пашу.

Костром пожарищ звёздно-синих
Согрел невольно шацкий взгляд.
И понял я средь сонмищ диких:
Ты по судьбе мой брат.

Пусть Шацк далёк от Барыково,
Но этой жизни, этих глаз
Тоска была всегда знакома —
В себе теплил её ни раз.

Ведь так же юношей ранимым,
Застенчивым юнцом,
Прибыл в рязанские пределы,
Чтоб изучить закон.

О брат, мой римского масштаба,
Как славен был ты в этот час!
Подобно войску Ганнибала
Громил профессорский Парнас.

И содрогалась альма-матер,
Когда ты, весь широкоплеч,
В её священные палаты
Входил, как грозный бич.

Тебя боялись в этих стенах,
Стенал по тайне педсостав.
Гадали всё: «В каких уделах
Родился гений здрав?»

Ты помнишь пасмурное утро,
Когда мы шли, вздыхая томно,
И ветер листья нам бросал,
И чудился Панфиловой оскал?

Я знаю, помнишь содроганье
Моё — я трепетал.
Но ты внушал мне состоянье
Спокойствия, и я стихал.

Твой нрав уверенный спасеньем
Всегда ложился мне на грудь.
Хоть осень любишь, но весенней
Твоя ко мне являлась суть.

Я расцветал, как первый ландыш,
Искрил, как ласковый тюльпан!
Ты помнишь, Игорь, Парк Наташин
И танцы зрелых дам?

Конечно, в те часы златые,
Под потолком изнеженных плеяд,
С тобой повесы молодые
Вкушали жизни аромат!

Он благовествовал духами,
Нежнейшим ароматом трав
И до слезинки сладкими медами,
Что украшали дамский нрав.

А наши долгие прогулки?
О, Боги, как я их любил!
В беседах наших самых долгих
Великий смысл жил.

Мы, философствуя о Боге,
Сию минуту заходили в храм.
Не там ли те святые руки,
Что дали страсть познанья нам?

А после искренних молитв
Мы шли на лавочку у храма,
Под сению тенистых ив,
Судили: в чём же жизни драма?

В конце ж душа просила песни,
«Агава» песнею была.
Она шумела, словно пепси,
В бутылках пенилась она.

Плескалась пенная живица,
Мы причащались, глядя на Рязань.
Взмывала юность в небо птицей,
Пересекая жизни грань.

А грань сдвигалась очень резко,
Как ты, юристом я не стал.
Осел в отчизне, в доме сельском,
Там в землю детство закопал

И сам готовился в могилу,
Но ты сквозь мрак свечой сиял.
Теплом своим давал мне силу,
За руку рассечённую держал.

И пальцы сдавливали вены
До синевы, как синь вечор,
В который я, тоскою пленный,
С тобою шёл в холодный бор,

Где мы стояли двое после,
Где словом ты меня держал,
Хоть так же комом в горле кости
Стояли у тебя. Я это знал.

Ты был со мной и в горе, и в печали,
На брачном на моём пиру.
Ты видел, как меня встречали,
Как провожали в взрослую пору.

Во дни ужаснейших событий
Ты был один, кто не предал.
За всё за это, друг мой милый,
Тебе бы сердце я отдал.

Но знай же так, что в нём всегда,
Во глубине, во самой сути,
Живёшь и греешь ты меня
И так навечно будет.