Последний фонарь на старой улице

               I. Чужая улица
Асфальт зализан — гладкий, без рубцов,
Он больше не хранит шагов и пыли.
В рядах многоэтажных близнецов
Мы те дворы, где жили, схоронили.
Стекло и глянец вытеснили медь,
Бетон сожрал кирпичный старый почерк.
Домам теперь не суждено стареть —
В них только белый свет и холод точек.

В окне не дрогнет синий огонек —
Тот «ящик» из далеких девяностых.
Мир стал стерилен, выверен и строг,
В нем нет теней, пугливых и неброских.
Прохожий впился в телефон в руке,
Ему не в тягость памяти безлюдье.
И лишь фонарь на старом островке
Торчит, как лишний гость на новом блюде.

             II. Гудение памяти
Он облупился. Черная броня
Пошла чешуйкой рыжего металла.
Он крив и стар, и в середине дня
В нем что-то низко, горестно стонало.
Ртуть в животе гудит на низкой ноте,
Как будто плачет старый звукоряд.
В его постыдной, желтой позолоте
Огни неона медленно горят.

Но он молчит о том, что свет — не скорость,
А глубина того, кто был согрет.
В нем спит веков накопленная горесть,
В нем спрятан самый правильный секрет.
Он помнит всё. Сквозь годы и туманы,
В его луче, как в кадре из кино,
Встают береты, майки, чемоданы —
Всё то, что было здесь давным-давно.

          III. Хроника лет
Шестьдесят третий. Ветер дул в лицо.
Студент в пальто и девушка в берете.
Он ей дарил не серьги, не кольцо,
А первый поцелуй при лунном свете.
Они застыли. В мире — ни души.
Фонарь гудел, от робости краснея.
Он их берег в полночной той тиши,
Своим теплом их грея, как умея.

А в семьдесят восьмом — беда и водка.
Мужчина в майке выл на небеса.
Фонарь дрожал. Неровная походка,
В глазах у мужика — одна роса.
Он извинялся тусклым, робким светом
За то, что жизнь бывает так груба...
За то, что нет на этот крик ответа,
И так нелепа пьяная судьба.

Восемьдесят четвертый. Мел на теле
Дороги старой. Танк и крик: «Победа!»
Мальчишка мал, но в танковом прицеле —
Весь мир, что был обещан после деда.
Разбито в кровь упрямое колено,
И шепот мамы: «Что до свадьбы заживёт..»
Фонарь смотрел, как жизнь меняет стены,
И как за детством взрослость настает.

А в девяносто первом — звук разрыва.
Она с дочуркой. Два узла надежд.
А он стоял, не выдержав порыва,
Застыв в ряду бессмысленных невежд.
Не крикнул: «Стой!», не вымолвил ни слова.
Фонарь тогда мигнул в последний раз.
Так гасло то, что не случится снова,
В кругу его уставших, желтых глаз.

               IV. Реконструкция
Он видел, как менялись самокаты,
Как дети тех детей вели своих.
Но все они — в забвении виноваты,
Прошли, не вспомнив судеб остальных.
Потом пришли. Снесли скамью с корнями.
Спилили тополя под корень, в ряд.
Их шелест не воротишь временами —
Теперь здесь только кабель, щебень, яд.

В последнюю из всех его ночей
Он грел подошвы плитке новой, гладкой.
И пара в бликах цифровых лучей
Сняла «старье» для сториз, для порядка.
«Смотри, какой... ну, чистый динозавр!» —
Смеялся парень, на айфон снимая
Для них фонарь — ненужный, ржавый мавр,
Для нас он был привратником от рая.

              V . Утро
Настало утро. Двое усачей.
Один смотрел, как на родную стену,
Которую под гул чужих речей
Сейчас ведут на жесткую замену.
«Жалко... он видел всё», — сказал старик,
И провода отрезал хладнокровно.
Столб накренился. Вздрогнул. И в тот миг
Дыханье ртути стихло очень ровно.

Взошел другой. Стерильный. Идеальный.
В нем нет ни состраданья, ни сердца.
Он яркий слишком, белый и зеркальный,
С ним в прошлое навек закрылась дверца.
А где-то там, под грудой арматуры,
Где битый щебень и гнилой металл,
Лежит скелет былой архитектуры,
Который этот мир в себе держал.

На чешуе его облезлой краски,
Под слоем грязи, ржавчины и мглы,
Хранится след той детской, милой сказки —
Сердечко... буквы... острые углы.
Немного стерлись. И их не найти теперь.
Но в ржавом теле, глубоко под кожей,
Он помнит каждую из тех потерь,
Что сделал город, на себя не схожий.

Прощай, свидетель. Выключили свет.
Но там, где буквы вырезал влюбленный,
Остался нестираемый ответ —
Живой, под этой сталью погребенный.
И новый столб, сияя пустотой,
Не ведает, слепя прохожих мимо,
Что город жив не блеском, а чертой,
Которая внутри — неизгладима.