Бал Валтасара

В банкетном зале,
Что черным бархатом украшен —
От ковра до потолков,
Вьются живые украшения.
Из перламутра и шелков.

Здесь дамы в пышных кринолинах
Подобны лилиям в витринах,
Их кожа — мрамор, взор — стекло,
В улыбках — крохотное зло.

Кавалеры — тени на стене,
Их комплименты — как во сне,
Где каждый звук — пустая фраза,
Где время спит, не поднимая глаза.

Но в час, когда хрусталь и смех
Сплетаются в единый Грех,
Вдруг дрогнул воздух у портала.
Не скрипнула дверей эмаль,
Но тьма густая, как скрижаль,
Вползла змеей на пьедесталы.

И лампы, дрогнув, изменили цвет — Зеленый свет,
Как гниль речная, или Леты цвет,
Упал на лица.
И стал зловещим маскарад.
То был не Вакха буйный чад,
Но тень Аида колесница.

В углах, где бархат полинял,
Зашевелился, засиял
Какой-то плесени узор.
Казалось, что сквозь ткань ковра,
Из пор, из досок, из щелин сочится тьма.

Оркестр смолк. Смычок упал.
Один скрипач, как бледный вал,
Окаменел, прижав ладонь к струне.
Но звук родился — низкий, гулкий,
Как зов из каменной шкатулки,
Как стон земли на страшном сне.

То было Эхо. Не Эхо — Глас!
Тот, что звучал в пустыне раз
Для Иоанна на Патмосе.
Он не предрек ни казней, ни наград,
Но дамы в кружевах, как бледный виноград,
Вдруг съежились на собственной красе.

И рухнул мрамор. Треснул лак.
Осыпался с ресниц тех дам
Глетчерный прах — и обнажил зрачки.
А в зрачках — ни звезды, ни надежды,
Лишь черви, бархат и одежды,
Да пляска Смерти у реки.

«Пляшите! — крикнул кто-то в тьме,
Подобный Ворону в письме,
Чей клюв — ответ, а перья — скорбь могил, —
Ваш пир — лишь пища для могильных плит,
Ваш шелк гниет, и мрамор тленом скрыт».

И зал поплыл. Исчезли тени.
Вокруг — пустыня, и полынь,
И саранча, и звон сапфирный.
То был не сон, но Божий гнев.
Горел Содом, и смрадный зев
Разверзся бездной траурной и пирной.

Лишь на стене, где ткань сгорела,
Горела надпись — не для тела,
Для духа, алчущего дна:
«МЕНЕ, ТЕКЕЛ — ваш смех и пляски,
УПАРСИН — ваши ласки,
И ваша жизнь червям отдана».

А в центре зала, где одна стояла,
Упал скелет, в перчатке сжавший кубок.
И понял каждый: вечность — это страх,
Что носит бархат на костях
И целовать умеет в губы.