мой адвент-календарь

1.

Известно: где актёр не доиграет –
дотянет саундтрек. Да будет так.
Луна, что евроцентовый пятак,
темно рыжеет. Реплики с парами.

Зимой в Манрезе истинный дубак –
невольно помнишь площадь трёх вокзалов
и текст, который начал там, и зано-
во на весну раскатана губа,

а главное – на чудо. Не ума
я попросил бы в городе зелёном
(пожалуй, зря), не сердца, не такси

домой в пампасы. Впрочем, не просить
учил нас Воланд. Думаю: «КАМАЗ»,
шарахнувшись налево от камьона.
 
2.

И вспоминаю слово «грузовик»
не сразу, что оправдано контекстом,
и не впервой из пёстрого замеса
вытаскивать подмены; назови

не розой розу – вот тебе Шекспир
в оригинале. Всё-таки неловко,
как будто без бубонов, но с верёвкой
и мылом заявляешься на пир,

где Вальсингам хрипит уже дуэтом
с Высоцким. Занесло так занесло.
Вот девушка, а вот её весло –

сближения неявные, как слон
в посудной лавке. Разума ли сон —
быть гражданином и не быть поэтом?

3.

Анфасом к солнцу значит марш вслепую
и сморщенным. Граффити «Франко жив»
зачёркнуто. Покамест не ножи –
заборы анонимно голосуют

за то, куда нам плыть или не плыть.
(Нет, корабли не плавают, а ходят).
Подспудно человеческой природе
приятна вампирическая прыть:

лежать себе значительно в гробу,
распределяя роли – кто в рагу,
кто нынче дичь, собака или егерь,

но главное – с немёртвого плеча
подручных то рубить, то отличать
отравой эксклюзивных привилегий.

4.

Меня как будто Бродский покусал –
не худшее из зол под этим небом.
Я всё хочу бежать туда, где не был,
как будто есть песчаная коса,

мешающая смерти делать дело.
Смотрю на рельсы с римского моста.
Роман с роялем в розовых кустах –
змея в чешуйках знаков и пробелов –

undead который год, и ничего,
на свет не рвётся, но и не стареет.
Я к вам пишу (вот это поворот):

по Карданеру можно было вброд
перемещаться на высокий берег;
теперь не выйдет. Каждому по вере.


5.

Держать ворота настежь – тех сюда,
отсюда этих – внятная задача:
проветривать сознания, иначе
цейтнот. Благоприятная среда

без выхода – всегда синоним ада.
Я мылю лыжи – лыжи, не петлю.
Нет, я Анквеллен искренне люблю,
но не до точки última parada.

В Манрезе ночь. Топоним подменив,
я спутал карты – старая привычка.
Кузнец Вакула ищет черевички

(все, кроме чёрта, скажут, что ленив)
на Амазоне. Помню, мы эпично
на катала́ делили парту с ним.

6.

«Я леворук, ты знаешь это лучше…».
Суть в том, что в классе парта для левши
на дюжину одна. Правша спешил,
я опоздал, и каждый вместо куша

сорвал нытьё в лопатке. Мы могли
подраться на вопросе «Ты откуда?»,
на шутке (не моей, довольно грубой)
«Отдай ему кусок твоей земли»,

но поменялись через полчаса,
а в феврале я видел по глазам,
что он почти не протянул мне руку,

но протянул. Такая, брат, шиза́:
простое дело кажется порукой
тому, что есть какое-то «назад».

7.

Тому, что есть какое-то «вперёд»,
нужна порука, что Парижу – деньги.
Барон Суббота курит в понедельник
угрюмо. Сантерии не в упрёк –

скрипачка с Кубы, Марисель Кабрера,
нашла работу в Bershka, говорит,
в Гаване жить нельзя. Держу пари,
с дистанции не принимать на веру

то, что принять не хочется, легко;
вблизи трудней – не значит невозможно.
Лица не видно, если далеко;

впритык (Есенин опыт ставил) – тоже.
Резьба горы уходит в молоко.
Моё rock bottom – чей-то потолок.

8.

Я не Кортес, не в панцире железном,
не Гумилёв, но несколько жираф –
доходит постепенно. Кофе раф
искать в Манрезе столь же бесполезно,

что вкус вишнёвый у чего бы ни,
а ежевика прёт из каждой щели.
История прощаний и прощений
всегда невзрачней песен и былин

о подвигах, как правило военных,
но есть и про угон чужих коров,
ирландец был – Кухулин – будь здоров

по этой части. Сумеречный гений
Уильям Батлер Йейтс облагоро-
дил имидж. (Дань конфликту поколений).

9.

Гранит какой науки я грызу
здесь третий год, не всякому понятно.
Ведь карта мира что? Цветные пятна.
На каждом километре делать zoom

никто не нанимался. Каюсь, сам
не перечислю этносы Ирана
или Тибета. Раненому – рана,
неочевидцу – то ли полоса,

а то ли нет. Короче, катала́,
по версии расхожей, суть испанский
с акцентом; и, слегка сгущая краски,

что по нему звонят колокола,
приходится признать, но мой талант –
стоять за ветхий флот и битый клан.

10.

Хэштег «По ком звонят колокола?»
пошёл в народ из-за Хемингуэя,
но мы-то в курсе. Юность в апогее:
ни перспектив, ни связей, ни кола

в районе сердца, ни двора, ни дома.
Подсветка у базилики горит –
ещё не полночь, значит. Алгоритм:
вопрос для знатоков от Джона Донна –

«По ком звонит?» – «Не спрашивай». Ответ
автоматичен, как рычаг на башне,
звук вызвавший, как пламенный привет

из полыньи, как снег позавчерашний
за шиворот, как спица в рукаве.
– Сеньор, который час? – Который век?

11.

Присмотришься: куда ни плюнь – барокко,
но сельское, мы всё-таки не Рим.
Гламур иезуитов повторим
при средствах и большой любви к сорокам.

Всё повторимо, кроме… Впрочем, кто
заречься от спирали сновидений
готов? Будильник в крик, ещё не день, и
я вывожу положенный виток,

преследуемый птицей-механизмом
(И.И. зовётся ныне) до ядра
старинного, где лифт (эмблема? символ?)

стоит, как часовой. Профессор прав:
барокко не в клозетах. Жизнь есть фарс,
который фильтры сделают красивым.

12.

Не доверяя лифтам (социальным
вдвойне) как записной клаустрофоб,
я перестал победно думать «гоп»,
преодолев отрезок вертикали

ступенями, три адреса назад.
(Сменились десять к данному моменту).
Четыре чемодана на корме тор-
мозят безбожно лестничный зигзаг;

а помнится, мы, глядя в гардероб,
оценивали: жизнь в багаж не лезет,
но я за терминалом видел гроб

и ликовал до пищеводной рези,
отдав кому флакон, кому шнурок,
кому две сотни книг – на годы впрок.

13.

Сняв голову, реветь по волосам,
что умирать над Яузой от жажды –
логично, как насвистывать «Куда же
вы удалились», кедом распластав

(ладонью – позже) в кухне таракана,
который, по уму, не виноват,
но конкуренция – дорога в ад.
Раваль кишел, подорожала Барна.

Всё выше – экспозиция. Не дай вам
за горизонт событий провожать
любимых через призму Телеграма

и свечи Богоматери Дель Мар на
сороковые сутки зажигать,
не веря в ценность жестов ритуальных.

14.

Я до сих пор не знаю, почему
горит огонь у стен Морской Марии:
была осада, стольких-то убили…
Потом я вникну, а сейчас приму –

ведь частное статистики не меньше –
на веру колыбельную о том,
что всех за ночью ждёт какой-то дом;
болезнь и слабость – сон дурной умершим;

вот палуба, закончен перекур,
свистать наверх, теперь уже недолго,
спасибо океану, маяку…

Пусть каждый факел светит моряку:
он прожил жизнь по совести и долгу,
притом ни в чём меня не упрекнул.


15.

Инерция сонета: я несу
не всё, что полагал невыносимым,
но многое, от выдоха «asilo»
до «очутился в сумрачном лесу –

не заблудился, если сам не в курсе,
куда и за каким не-знаю-чем
предпринят путь». Москва в параличе –
как водится, попробуй, припаркуйся –

уже не та, где я терял и жил,
и я не тот, кто жил на Госпитальном.
Никто не возвращается; не тайна –

баян из Макса Фрая. Расскажи,
читают ли «Над пропастью во ржи»
поныне с послевкусием скандальным?

16.

Постмодернизм лет семьдесят не нов,
что не мешает бредить домостроем.
Мой современник побывал героем
и не-героем всякого кино:

кто не торчал с массовкой «На игле»
в шотландской глухомани – глобус пропил,
а свежий век – парад антиутопий
(который раз). Джордж Оруэлл слабей

ремейков (зачеркнуть) прямых эфиров –
пародий на бестселлер «Молот ведьм».
Друзья, помянем Эриха Марию –

мы проморгали время умереть,
другие нет. Шагреневая придурь:
ва-банк на то, в чём профи – нейросеть.

17.

Иное лето плей-листа короче,
иной февраль приходит насовсем.
Несобранными чётками Адвент
не к Рождеству диктуется, а впрочем,

указывать дедлайны для чудес
и прочих таинств – тактика провала.
Оксюморон: достать чернил и алым
перечеркнуть утраченное дет-

ство, бывшее давно не по годам,
но мне к лицу. Глотнуть зимы и плакать.
Теперь не осуждают Пастернака,

не прочитав, но выучка видна.
Стакан чернил, не чокаясь, до дна.
Флэшбэк ещё шипит под слоем лака.

18.

У эскапизма миллионы лиц,
одно из них следит за новостями
в тик-токе, в инстаграме, если тянет
бесплатный vpn; про телеви-

зор говорить как будто не пристало
в рукопожатном обществе, но суть
примерно та же – сдаться и уснуть
в обнимку с полуправдами. У палой

листвы всегда неотразимый вид,
и милым делом кажется ковид
спустя два года после пандемии.

Я не замечен – значит, не добит,
и карту жгут накопленные мили…
Их не хватило. Пляшем. Бог простит.

19.

Инерция побега: терминал,
АСПК (спасибо, прокатило),
поднять шасси (лимбическая сила,
сердечный стоп, дремучая вина),

пустыня, сероватая от смога,
душ в Абу-Даби (мало ли, когда…
Зря дёргался на этот счёт; вода
отнюдь не дефицит, и слава богу,

по крайней мере, лично для меня;
я эгоист). Что дальше? Барселона.
Всё тот же порт, валы сосновых склонов.

Сангрия после крови опьянять
не торопилась. Нечего пенять
на реквизит, когда актёр поломан.

20.

Однажды покусал змею за хвост –
не Уроборос, дважды – Уроборос.
За что боролись, тем и упоролись.
Автобус Барселона-Бадахос

и ночью фаду (судорога танго),
и «аварийный выход» поперёк
стеклянного рассвета; Рагнарёк
и первая охранная бумага;

и лого сайта мэрии Москвы
на папке с оной стать анахронизмом
успеет за день. Если я привык

не чувствовать подошвами карниза,
зачем зарубцевавшиеся швы
сейчас обозначать? Для экспертизы.

21.

Хотелось бы не думать о дурном,
не распыляться и не мелочиться,
чесать Капитолийскую волчицу,
воссоздавая город за бугром,

надеясь избежать братоубийства;
когда же балаганчик погорел,
стоять в плаще красивым на горе,
кивая Клио, вышедшей на бис. Вы-

носимо всё, что вынести успел.
Что не успел – то вынесли другие.
Лощёный гид – подкравшийся Вергилий –

рисует планисферы на песке.
Запретный плод – надкусан и неспел –
хранит душок амброзии и гнили.

22.

«А судьи кто?». Не всякий интердикт –
продуманный пинок из рая в школу.
Карету мне. Покуда кесарь голый,
кейс – проходной; но если он трындит

про легион из тех, кто зазевался, –
пиши: «В Москву я больше не ездок».
Инжир от ветра прячется в гнездо
когда-то человеческое; квази-

весенний ливень моет сад камней:
подкову стен и крону вместо крыши.
Воспроизводит контур Пиреней-

ской гряды циклон, не думая о ней.
Примат заметил Port del Comte выше
самой горы. Художнику видней.

23.

Ещё удар – и треснет скорлупа,
казавшаяся панцирем вселенной.
Какой там холод, лучница Селена,
в глухой бесчеловечности? Упал

беззвучно мяч, не встретивший ладоней.
При вакууме выкипела кровь
пещерного сновидца. По-коро-
вьи смотрит ночь, и об Эндимионе

спросить у Зевса некому затем,
что сила табуированных тем
и общих мест – в незнании законов

божественных (в миру – научных). Тем-
нота – гарант иных экосистем,
а время тела замедляет кома.

24.

По-летнему доносится желез-
ный гул архетипической дороги.
Не странно ли, что колокол не пробил?
Не выбран румб и сумрачен мой лес.

Рольставни спят. Манреза приросла
Сокольниками, Электрозаводом.
Болотной искрой внутренней свободы –
повязанные ритмикой слова.

Мой визави прозрачно многолик,
усталость – человечно прозаична.
Приняв буквальность, опыт пограничный

в оранжерее разума поник,
но лейку держит анти-Беатриче.

Искренне ваш,
Поэт и Проводник


декабрь 2025 – март 2026