Anna Akhmatova. Requiem

No, not under any foreign heaven,
Nor the shield of any foreign wings –
With my people I have been together
Where they have unfortunately been.

                1961

Instead of a Preface

During the terrifying years of the Yezhov terror, I spent seventeen months standing in prison lines in Leningrad. One day, someone "identified" me. Then a woman standing behind me, her lips blue with cold, who of course had never heard my name in her life, woke from the numbness common to us all and whispered in my ear (everyone whispered there):
– Can you describe this?
And I said:
– I can.
Then something like a smile slipped across what had once been her face.

                1 April 1957
                Leningrad


Dedication

This grief bends the mountains in sorrow,
The great river does not flow ahead,
But the prison bolts have iron power,
And they hide behind them "convict burrows",
And the deathly ache feels lead.
Some enjoy the fresh winds' gentle care,
Some enjoy the sunset in the steppe –
We're the same, we know – as everywhere,
Hateful rattle of the keys we hear
And the soldiers’ heavy steps.
We woke up as for an early service,
Walked the savage capital along,
There we met, more dead than any breathless,
Where the sun is low, the Neva mist rests,
But the hope still is a distant song.
Falls the sentence... Sudden gush of tears,
Now from all she's distanced far along –
As if life drips from the heart that’s pierced,
As if knocked down flat – the blow was fierce – 
But she walks... She staggers... She’s alone.
What you see in the Siberian blizzard –
My involuntary sister-friends
Of my two intolerable years?
In the moon-cast circle – what appears?
That’s to you I my last greetings send.

                March 1940

Introduction

It was time when only the dead men
Gladly smiled with the final rest found
While Leningrad, useless appendence,
Circled prisoners’ quarters around.
And when maddened by suffering, marching,
Came the regiments of the condemned,
A brief song for all those who were parting
Locomotives by sirens sang,
Stars of death rose above us in heaven,
Guiltless Russia was writhing in pangs
Crushed by boots to the ground, blood-stained,
By the tires of prison-guards’ vans.

                1935

I

They have led you away at the sunrise,
I have followed, as to the grave,
In the dark chamber children were crying,
While a shrine candle melted away.
Your lips carried the cold of the icon —
I recall – mortal sweat on your brow…
As the wives of Streltsy*, I will cry on,
By the towers of the Kremlin I’ll howl.

                1935
                Moscow

II

Calmly flows the quiet Don,
Yellow crescent comes at dawn.

In the room, his cap askew,
Sees a shadow in his view.

There’s a woman, sick and prone,
And this woman’s all alone.

Husband buried, son in jail,
“Pray for me,” – her lips exhale.

                1938

III

No, it’s not me, it is someone else who suffers.
I couldn’t have borne it, all that has happened.
Let the funeral cloth cover it,
Let the lanterns carry away…
The night.

                1939

IV

What if someone showed you, the mocking one,
And the favorite of your friends,
Tsarskoselsky’s merry and sinful one,
What a fate for you life intends —
At the prison gate in an endless queue
With a parcel you have to pass,
You will stand, and a tear will fall from you
Burning through the New Year’s ice.
And the prison poplar sways in despair
Not a sound – but how to count
Lives of innocents that’ll be ending there…

                1938

V

For seventeen months I cry out,
I beg you to come home,
And at the hangman’s feet I shout,
My dread — the son, my own.
The common sense ceased to exist,
No sense was ever made —
Who’s human here, and who’s the beast,
How long the kill will wait.
Lush flowers only are in place,
A censer ring, a fading trace
Lead somewhere nowhere far.
Into my eyes it’s looking straight
It threatens me with frightful fate –
This overwhelming star.

                1939

VI

Weeks are light and flying by.
What has happened, I can’t reason,
How they, my son, in prison
Kept on watching — these white nights —
Are they watching now in depth
With the hot eye of a hawk, and
Of your lofty cross are talking,
They are talking of the death.

                Spring 1939

VII

The Sentence

Now a tombstone-heavy word has fallen
On my breast — and yet it’s still alive;
I was ready for it, that’s not all then,
And somehow I’ll survive.

I have so much to do this morning:
Teach my memory how not to breathe.
Thus my soul is petrified by mourning,
Thus I have to learn once more to live.

Otherwise… The heated sough of summer
Sounds like feast under the heaven’s dome.
Long ago I foresaw and summoned
This bright day and my abandoned home.

                1939
                Fountain House

VIII

To Death

You will come anyway – so, why not now? Or
I wait for you – it is not easy.
I have put out the lights and opened the door
For you, who are so simple and pleasing.
And you can take for this just any form you want,
Fall as a poisoned shell, or either
Creep like a seasoned bandit with a weight,
Or poison me with typhus fever
Or with a little fairytale you have made up
Which sickens all who care to hear –
So that I observe the top of the blue cap
And the caretaker pale with fear.
It’s all the same to me now. And the vapors rise
From Yenisei, the Polar Star is shining.
And blue gleam of the beloved eyes
Is dimmed by final dread of dying.

                19 August 1939
                Fountain House

IX

Already madness with its wing
Has covered half the soul with sorrow,
And gives a drink of fiery wine,
And beckons to a pitch-black hollow.

And then I understood that I
Must yield the victory’s conclusion,
While closely listening to my
Already like someone’s delusion.

And it will not allow to take
A single thing that I could carry
(No matter if you beg or may
Persist by nagging it with prayer):

Neither the son’s horrific eyes —
The petrifying face of grieving,
Nor the forthcoming of demise,
Nor hour of prison meeting,

Nor dear coolness of your hands,
Nor lindens’ shades in agitation
Nor distant sound that gently sends
Words of the final consolation.

                4 May 1940
                Fountain House

X

Crucifixion

“Weep not for Me, O Mother, thou beholdest Me within the grave” **

1

The choir of angels glorified the greatest hour,
And then the heavens blazed in agony.
Said: “Why hast Thou forsaken Me, O Father?”
And to the Mother: “Oh, weep not for Me…”

                1938

2

Magdalene wept hard, convulsed with violence,
The beloved disciple froze in trance;
At the place where Mother stood in silence,
No one dared even cast a glance.

                1940

Epilogue

1

I learned how faces can be sinking down,
How from beneath the eyelids fear peeps,
How suffering is pressing in a frown
In cuneiform on pages of the cheeks,
How locks of hair are turning into silver
And change from black and ashen in a blink,
How a dry laugh reverberates with fear,
And how the smile fades on submissive lips.

And I pray not just for myself alone,
But pray for those who stood with me – them all –
In bitter cold and on the burning stone
Under the red-brick blinded prison wall.

2

There comes the due day of remembrance once more.
I see you, I hear you, I'm standing for

The one whom they barely took to the door,
And that one who’s walking this land no more,

And that one who tossed up her beautiful head –
“I come here as if it were home,” – she said.

I would like to call each of them by their name,
But nowhere to find – list is taken away.

For them I have woven a wide-spreading shroud
From their own words which they could not say loud.

Of them I remember all time, everywhere,
I will not forget them in any despair.

And if they will muffle my tormented mouth,
Which hundreds of millions are using to shout,

Then let them recall me in memory too
Each time when the day of remembrance is due

And if in the future some time they decide
To put a tombstone to me at some site

I give my consent to that honor, I swear –
But on the condition: it will not stand there

Where I was once born – that is near the sea –
My last bond with it is severed, you see,

Nor by dear stump in the tsar garden’s lane
Where comfortless shadow seeks me in vain,

But here, where I stood for days in the cold
And where for me no one opened the bolt.

For even with blessing from death, I’m afraid
That I may forget the black prison-vans’ raids,

That I may forget how the hateful door slammed
And how the old woman was howling like damned.

And let from the motionless bronze eyelids flow,
Like tears, the streams of the slow-melting snow,

And let in the distance the prison dove coo,
And ships on the Neva move quietly through.

                March 1940
                Fountain House
__________________
*  Streltsy – Muscovite riflemen executed by Peter I after the 1698 rebellion; their wives famously lamented them near the Kremlin walls.
** The first stanza of the Ninth Ode of the Canon by Cosmas of Maiuma for Great Saturday

(from Russian)

РЕКВИЕМ
Анна Ахматова

Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл, —
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.

1961

Вместо предисловия

В страшные годы ежовщины я провела
семнадцать месяцев в тюремных очередях
в Ленинграде. Как-то раз кто-то «опознал» меня.
Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами,
которая, конечно, никогда в жизни не слыхала моего
имени, очнулась от свойственного нам всем
оцепенения и спросила меня на ухо
(там все говорили шепотом):
— А это вы можете описать?
И я сказала:
— Могу.
Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому,
что некогда было ее лицом.

1 апреля 1957
Ленинград

Посвящение

Перед этим горем гнутся горы,
Не течет великая река,
Но крепки тюремные затворы,
А за ними «каторжные норы»
И смертельная тоска.
Для кого-то веет ветер свежий,
Для кого-то нежится закат —
Мы не знаем, мы повсюду те же,
Слышим лишь ключей постылый скрежет
Да шаги тяжелые солдат.
Подымались как к обедне ранней,
По столице одичалой шли,
Там встречались, мертвых бездыханней,
Солнце ниже, и Нева туманней,
А надежда все поет вдали.
Приговор… И сразу слезы хлынут,
Ото всех уже отделена,
Словно с болью жизнь из сердца вынут,
Словно грубо навзничь опрокинут,
Но идет… Шатается… Одна.
Где теперь невольные подруги
Двух моих осатанелых лет?
Что им чудится в сибирской вьюге,
Что мерещится им в лунном круге?
Им я шлю прощальный мой привет.

Март 1940

Вступление

Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки,
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.

I

Уводили тебя на рассвете,
За тобой, как на выносе, шла,
В темной горнице плакали дети,
У божницы свеча оплыла.
На губах твоих холод иконки,
Смертный пот на челе… Не забыть!
Буду я, как стрелецкие женки,
Под кремлевскими башнями выть.

1935
Москва

II

Тихо льется тихий Дон,
Желтый месяц входит в дом.
Входит в шапке набекрень.
Видит желтый месяц тень.
Эта женщина больна,
Эта женщина одна.
Муж в могиле, сын в тюрьме,
Помолитесь обо мне.

1938

III

Нет, это не я, это кто-то другой страдает,
Я бы так не могла, а то, что случилось,
Пусть черные сукна покроют,
И пусть унесут фонари…
Ночь.

1939

IV

Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случится с жизнью твоей —
Как трехсотая, с передачею,
Под Крестами будешь стоять
И своею слезой горячею
Новогодний лед прожигать.
Там тюремный тополь качается,
И ни звука — а сколько там
Неповинных жизней кончается…

1938

V

Семнадцать месяцев кричу,
Зову тебя домой,
Кидалась в ноги палачу,
Ты сын и ужас мой.
Все перепуталось навек,
И мне не разобрать
Теперь, кто зверь, кто человек,
И долго ль казни ждать.
И только пышные цветы,
И звон кадильный, и следы
Куда-то в никуда.
И прямо мне в глаза глядит
И скорой гибелью грозит
Огромная звезда.

1939

VI

Легкие летят недели.
Что случилось, не пойму,
Как тебе, сынок, в тюрьму
Ночи белые глядели,
Как они опять глядят
Ястребиным жарким оком,
О твоем кресте высоком
И о смерти говорят.

Весна 1939

VII

Приговор

И упало каменное слово
На мою еще живую грудь.
Ничего, ведь я была готова,
Справлюсь с этим как-нибудь.
У меня сегодня много дела:
Надо память до конца убить,
Надо, чтоб душа окаменела,
Надо снова научиться жить.
А не то… Горячий шелест лета
Словно праздник за моим окном.
Я давно предчувствовала этот
Светлый день и опустелый дом.

1939
Фонтанный Дом

VIII

К смерти

Ты все равно придешь — зачем же не теперь?
Я жду тебя — мне очень трудно.
Я потушила свет и отворила дверь
Тебе, такой простой и чудной.
Прими для этого какой угодно вид,
Ворвись отравленным снарядом
Иль с гирькой подкрадись, как опытный бандит,
Иль отрави тифозным чадом.
Иль сказочкой, придуманной тобой
И всем до тошноты знакомой, —
Чтоб я увидела верх шапки голубой
И бледного от страха управдома.
Мне все равно теперь. Клубится Енисей,
Звезда Полярная сияет.
И синий блеск возлюбленных очей
Последний ужас застилает.

19 августа 1939
Фонтанный Дом

IX

Уже безумие крылом
Души накрыло половину,
И поит огненным вином,
И манит в черную долину.
И поняла я, что ему
Должна я уступить победу,
Прислушиваясь к своему
Уже как бы чужому бреду.
И не позволит ничего
Оно мне унести с собою
(Как ни упрашивай его
И как ни докучай мольбою):
Ни сына страшные глаза —
Окаменелое страданье,
Ни день, когда пришла гроза,
Ни час тюремного свиданья,
Ни милую прохладу рук,
Ни лип взволнованные тени,
Ни отдаленный легкий звук —
Слова последних утешений.

4 мая 1940
Фонтанный Дом

X

Распятие

«Не рыдай Мене, Мати, во гробе зрящи»
1

Хор ангелов великий час восславил,
И небеса расплавились в огне.
Отцу сказал: «Почто Меня оставил!»
А Матери: «О, не рыдай Мене…»
1938

2

Магдалина билась и рыдала,
Ученик любимый каменел,
А туда, где молча Мать стояла,
Так никто взглянуть и не посмел.

1940
Фонтанный Дом

Эпилог

1

Узнала я, как опадают лица,
Как из-под век выглядывает страх,
Как клинописи жесткие страницы
Страдание выводит на щеках,
Как локоны из пепельных и черных
Серебряными делаются вдруг,
Улыбка вянет на губах покорных,
И в сухоньком смешке дрожит испуг.
И я молюсь не о себе одной,
А обо всех, кто там стоял со мною
И в лютый холод, и в июльский зной
Под красною, ослепшею стеною.

2

Опять поминальный приблизился час.
Я вижу, я слышу, я чувствую вас:
И ту, что едва до окна довели,
И ту, что родимой не топчет земли,
И ту, что, красивой тряхнув головой,
Сказала: «Сюда прихожу, как домой».
Хотелось бы всех поименно назвать,
Да отняли список, и негде узнать.
Для них соткала я широкий покров
Из бедных, у них же подслушанных слов.
О них вспоминаю всегда и везде,
О них не забуду и в новой беде,
И если зажмут мой измученный рот,
Которым кричит стомильонный народ,
Пусть так же они поминают меня
В канун моего поминального дня.
А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,
Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем — не ставить его
Ни около моря, где я родилась:
Последняя с морем разорвана связь,
Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,
А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.
Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание черных марусь,
Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь.
И пусть с неподвижных и бронзовых век,
Как слезы, струится подтаявший снег,
И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.

Март 1940
Фонтанный Дом