Пианист

Его пальцы — длинные, точёные, с той особенной уверенностью, что бывает только у настоящих пианистов — скользили по её коже, как по клавишам рояля в полной темноте зала.

Сначала едва касаясь — легато, почти невесомо, лишь намёк на прикосновение, от которого по её позвоночнику уже расходились первые дрожащие обертоны. Потом чуть сильнее, чуть настойчивее — арпеджио, рассыпчатое, быстрое, когда подушечки пальцев пробегают по рёбрам, по внутренней стороне бедра, по ключицам, оставляя за собой горячие, звенящие следы.

Она выгибалась навстречу каждому движению, точно струна, которую только что ударили, и теперь та дрожит, отдаваясь всем телом. Когда он позволял себе задержаться — глубокое, протяжное форте, почти надавливая подушечками на самые чувствительные точки, — из её горла вырывался звук, который она сама не могла бы назвать: то ли стон, то ли высокая, надломленная нота, зависшая в воздухе.

Он играл её медленно, с наслаждением, как сложную, почти невыносимо прекрасную партитуру, которую нельзя торопить. Пальцы то соскальзывали вниз, собирая влагу, то поднимались к груди, обводя круги вокруг напряжённых сосков с такой филигранной точностью, будто ставили акценты в самой сердце crescendo.

А потом вдруг — резкий, короткий пассаж, почти стаккато: быстрые, жёсткие касания там, где она уже пылала и раскрывалась. Её бёдра дёрнулись, дыхание сорвалось, и в этот момент он позволил себе улыбнуться — тонко, хищно, как человек, который знает, что симфония ещё только начинается, а самая мощная, самая низкая, самая долгая нота будет извлечена гораздо позже.

Она была его инструментом. 
Он был её дирижёром. 

И музыка, которую они создавали вместе, уже давно вышла за пределы звуков — она жила в дрожи её мышц, в судорогах её дыхания, в том, как её тело пело под его пальцами всё громче, всё отчаяннее, пока не наступил наконец тот миг, когда вся симфония сжалась в одну-единственную, оглушительную, долгую ноту оргазма.