Имажинизм

Имажинизм (от лат. imago — «образ») — поэтическое движение в русской поэзии Серебряного века. Основная идея — создание новой, образной поэзии, где первостепенное значение придается визуальным и эмоциональным образам.
ИСТОРИЯ
Точкой отсчёта в истории имажинизма считается 1918 год, когда в Москве был основан «Орден имажинистов». Создателями «Ордена» стали Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич и Сергей Есенин.
Манифестом нового течения стала опубликованная в 1919 году «Декларация имажинистов».
СОДЕРЖАНИЕ
Некоторые положения «Декларации»:
Единственным законом искусства является выявление жизни через образ и ритмику образов.
Орудие производства мастера искусства — ОБРАЗ , и только он.


Поэт работает словом, которое используется только в образном значении.


Теоретическое обоснование принципа — уподобление процесса творчества процессу развития языка.
Содержание вторично, ОБРАЗ — первичен. Имажинисты рассматривали поэтическое содержание как эволюцию образа.
АКЦЕНТ  сделан на конструктивных принципах создания новой поэтической образности. Впечатление от искусственно сконструированного образа должно было стать определяющим в поэзии.
В «Декларации» имажинисты противопоставляли себя символистам и футуристам, например, заявляли: «Скончался младенец, горластый парень десяти лет от роду (родился 1909 — умер 1919) — издох футуризм. Давайте грянем дружнее: футуризму и футурью смерть!».
АВТОРЫ
«Декларацию» подписали поэты Сергей Есенин, Рюрик Ивнев, Вадим Шершеневич, Анатолий Мариенгоф, а также художники Борис Эрдман и Георгий Якулов.
Основным автором декларации был Шершеневич.

В 1919–1924 годы имажинизм был наиболее организованным поэтическим движением в Москве: устраивались творческие вечера в артистических кафе, выпускалось множество авторских и коллективных сборников, журнал «Гостиница для путешествующих в прекрасном» (1922–1924, вышло 4 номера).
РАЗНОГЛАСИЯ в понимании природы художественного образа, возникшие между Есениным, ориентирующимся на традиционную эстетику, и Шершеневичем, бывшим эгофутуристом и наиболее радикальным экспериментатором, привели в 1924 году к распаду группы.
 ТЕОРИЯ
1.Главенство образа в структуре художественного произведения. Имажинисты сводили к образу не только форму художественного произведения, но и его содержание, рассматривая поэтическое содержание как эволюцию образа.
2.Основное выразительное средство — метафора, часто метафорические цепи, сопоставляющие различные элементы двух образов — прямого и переносного.
3.Стремление к конкретности, чувственности — имажинисты создавали картины, которые можно «увидеть» или «ощутить». В отличие от символизма, где образы были многозначны и часто абстрактны, имажинисты стремились к конкретности.
4.Усиленное внимание к ритму и звукописи стихотворений — для создания музыкальности и гармоничности текстов применялись разнообразные ритмические схемы, включающие, например, повторение звуков и рифм.
ТВОРЧЕСТВО
Творчество Вадима Шершеневича — для него характерно обилие городских метафор, тема трагической любви, эпатаж, основанный на воспевании безобразного. Например, любовная поэма «Крематорий» (1918).

ТВОРЧЕСТВО АНАТОЛИЯ МАРИЕНГОФА
 В в поэзии Мариенгофа прослеживаются темы насилия и революционной жестокости, богохульные мотивы и эпатажность.
ТВОРЧЕСТВО СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА
Принципы имажинизма в его творчестве звучали ещё задолго до официального становления этого направления. Например, трагическое душевное мироощущение Есенина выражено в таких работах, как «Кобыльи корабли», «Москва кабацкая», «Чёрный человек».

ВЛИЯНИЕ
Имажинизм внёс вклад в культуру рифмования — потребовал лирического единства композиции стихотворения.
Способствовал обновлениям поэтики — имажинисты способствовали неординарности метафорического мышления.
Принципы стихосложения имажинистов оказали влияние на некоторых авторов второй половины ХХ века, развивающих идеи модернизма.
 

_________________________&________________
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН  “Кобыльи корабли» (1919).
1
Если волк на звезду завыл,
Значит, небо тучами изглодано.
Рваные животы кобыл,
Черные паруса воронов.
Не просунет когтей лазурь
Из пургового кашля-смрада;
Облетает под ржанье бурь
Черепов златохвойный сад.
Слышите ль? Слышите звонкий стук?
Это грабли зари по пущам.
Веслами отрубленных рук
Вы гребетесь в страну грядущего.
Плывите, плывите в высь!
Лейте с радуги крик вороний!
Скоро белое дерево сронит
Головы моей желтый лист.
2
Поле, поле, кого ты зовешь?
Или снится мне сон веселый —
Синей конницей скачет рожь,
Обгоняя леса и села?
Нет, не рожь! Скачет по полю стужа,
Окна выбиты, настежь двери.
Даже солнце мерзнет, как лужа,
Которую напрудил мерин.
Кто это? Русь моя, кто ты? Кто?
Чей черпак в снегов твоих накипь?
На дорогах голодным ртом
Сосут край зари собаки.
Им не нужно бежать в «туда»,
Здесь, с людьми бы теплей ужиться.
Бог ребенка волчице дал,
Человек съел дитя волчицы.
3
О, кого же, кого же петь
В этом бешеном зареве трупов?
Посмотрите: у женщин третий
Вылупляется глаз из пупа.
Вот он! Вылез, глядит луной,
Не увидит ли помясистей кости.
Видно, в смех над самим собой
Пел я песнь о чудесной гостье.
Где же те? Где еще одиннадцать,
Что светильники сисек жгут?
Если хочешь, поэт, жениться,
Так женись на овце в хлеву.
Причащайся соломой и шерстью,
Тепли песней словесный воск.
Злой октябрь осыпает перстни
С коричневых рук берез.
4
Звери, звери, приидите ко мне,
В чашки рук моих злобу выплакать!
Не пора ль перестать луне
В небесах облака лакать?
Сестры-суки и братья-кобели,
Я, как вы, у людей в загоне.
Не нужны мне кобыл корабли
И паруса вороньи.
Если голод с разрушенных стен
Вцепится в мои волоса, —
Половину ноги моей сам съем,
Половину отдам вам высасывать.
Никуда не пойду с людьми,
Лучше вместе издохнуть с вами,
Чем с любимой поднять земли
В сумасшедшего ближнего камень.
5
Буду петь, буду петь, буду петь!
Не обижу ни козы, ни зайца.
Если можно о чем скорбеть,
Значит, можно чему улыбаться.
Все мы яблоко радости носим,
И разбойный нам близок свист.
Срежет мудрый садовник осень
Головы моей желтый лист.
В сад зари лишь одна стезя,
Сгложет рощи октябрьский ветр.
Все познать, ничего не взять
Пришел в этот мир поэт.
Он пришел целовать коров,
Слушать сердцем овсяный хруст.
Глубже, глубже, серпы стихов!
Сыпь черемухой, солнце-куст!
<<Сентябрь 1919>>


В произведении преобладают экспрессивные образы над поэтической мыслью, а язык усложнён метафорами, которые наслаиваются друг на друга.
Кобыльи корабли» — стихотворение Сергея Есенина, написанное в 1919 году.
Жанр — поэма, авангардная лирика, размер — дольник с перекрёстной рифмовкой. Рифмы как открытые, так и закрытые, много неточных.
Лирический герой — сам поэт. В стихотворении представлена страшная картина разрушения и запустения: людей нет, нет и цивилизации, только воющий на луну волк и мёртвые лошади со вспоротыми животами, да слетевшееся воронье.
Центральный вопрос поэмы — «Русь моя, кто ты?». Человек озверел, потому Бог даёт детей волчицам.


Русь моя, кто ты?» — центральный вопрос поэмы Сергея Есенина «Кобыльи корабли» (1919).
Произведение отражает трагедию революционной эпохи, разочарование в её идеалах и неизбежность человеческих страданий. Лирический герой размышляет о судьбе России, человечества и своём месте в этом хаосе.
Название поэмы основано на визуальной метафоре: мёртвые лошади на заснеженных улицах Москвы с сидящими на них чёрными воронами напоминали поэту корабли с чёрными парусами.
СЮЖЕТ
Центральный конфликт поэмы — противостояние естественного, природного мира (звери, деревья, «овсяный хруст») и мира человеческого социума, охваченного безумием войны. Есенин развивает концепцию «узловых завязей» природы и человека, но здесь эта связь трагически разорвана: «Человек съел дитя волчицы».
Проблематика произведения эсхатологична: поэт видит конец света не в библейском огне, а в холоде, голоде и моральном одичании, где звери оказываются человечнее людей.
ОБРАЗЫ
Некоторые образы, которые отражают тему поэмы:
- Природа и смерть — образы волка, зон, кобыл и ворон в первых строфах создают атмосферу безысходности и мрачности.
- Страдания человека — герой переживает страдания как физические, так и моральные, что отражается в образах «граблей зари» и «веслами отрубленных рук».
- Люди и животные — сравнение человека с животным («сестры-суки и братья-кобели») выводит на уровень биологического существования, где люди и звери становятся равными в страданиях.

 СРЕДСТВА ВЫРАЗИТЕЛЬНОСТИ
В поэме используются разные средства выразительности:
- Метафоры — «рваные животы кобыл», «чёрные паруса воронов».
- Эпитеты — «златохвойный сад», «сладкий сон».
- Олицетворение — «луне в небесах облака лакать».
- Сравнения — «солнце мерзнет, как лужа».
ИДЕЯ
Главная мысль поэмы: в хаосе революционного разрушения человек теряет человеческий облик, становясь зверем, в то время как животные (волк, кобыла) обретают святость мучеников. Спасение возможно лишь через всепрощение и слияние с природным циклом.
При этом лирический герой не может принять «страны грядущего», путь к которой ведёт через кровь и страдания.

 
ВАДИМ ШЕРШЕНЕВИЧ

КРЕМАТОРИЙ

Поэма имажиниста

Протабаченный воздух и душный Как сгоретые свечи
Подвели Познакомили И вот
Медленно зрачков перевела глетчер
Переползающий в пропасть с высот
И дальше поплыли вы плывью Офелий
В этих волнах бесед между фраз ненюфар
Только пурпуром губы изогнутые зазвенели
Как красные рейтузы гусар
Когда кинули странно
И немного надменно
Свое имя сожженное
ЖАННА

Огляделся Окланялся всем сторонам
Обответил приветы Ба Знакомых здесь сколько
Говоривших простое люблю по ночам
Неизменно на мотив Я люблю вас Ольга
Отдававшихся слишком жестоко и грубо
Потому что
Так надо
Потому что
Так страх
Потому что
Только лаской мужскою кровавые губы
Могут так равнодушно Говорить о стихах

И далекий от них Слишком верткий и звонкий
И раскрытее женщины во время родов
Сколько раз
Я свой рот что обернут стыдом Как в пеленки
Отдавал этим нянькам привычных зубов
В этих лужицах глаз
Где каждая собака
Утолить свою жажду хотела могла
И пила
Я часто купался и плакал
И плакал
Только в сердце румянцем молитва цвела

А впрочем любовницы что мне И черта ли
Вы тому
Кто был молод потому
Что не мог быть угрюм
Свое тело хотелое Стебельно отдали —
Свое тело тягучий
Рахат-лукум

Ты Господь мой развратник создавший публичную землю
В Прейскуранте скрижалей Пометивший цену
грехов у людей
Сенбернарыо мою благодарность приемли
Что мне лучших своих приводил дочерей
Мне надоевшему
Любви по Достоевскому
Мне не сумевшему
Незнакомку как Блок
В триппере Тверской и в сифилисе Невского
Лучших отыскать помог

Огляделся Жуют Стал я чавкать сам
Пересел усмешкою рядом
К вашим очень холодным как стекла глазам
Прислонился моим воспылающим взглядом
Вы улыбкой своей
Пытались закрыться этого взора
Так любовники пробуют заглушить разговором
Скрип кровати От прильнувших за стенкой ушей

Что ж Еще одна Очень Очень мило
Настань Наступи И приблизится час твой
И словно вытягивают из тела Жилы
Я громко крикну Здравствуй
Здравствуй
А после еще громче Прощай
Растасуемся
В колоде Москвы мы Подобные картам
И в календаре памяти отмечу что не был май
Потому что и этот год кончился мартом

Вот окончен каракуль икры до конца
Общипаны лепестки семги как спелая роза
Из передней во двор
И в упор
С крыльца
Зальется фиалками посвист мороза
Стебли гнутого снега
Стружки снега
У тротуаров сугробья как ваш меховой воротник
И Тверская
Взлетая
К площади с разбега
Запыхавшейся лошадью вмиг

Мы летели как чьи-то оснеженные дребезги
И на красные губы марлю свивали снега
На заснувшей Садовой не видели в небе зги
Только вечеру
Мечет
Мачты мечт
Пурга
И где выстрелил в облако
Вымысел многоэтажный
Важный
У подъезда простерся и молился сугроб
Вот уж лифт как в термометре ртуть протяжно
Вверх пополз обнаружив у подъезда озноб

Вот и у вас Пусть я каприз ваш Пусть рана
Пусть только самоубийство ваших минут
Упокой тело раба твоего Жанна
И вознеси в прозрачный приют
По стеклу когти снега
И трещит сверчок паровых труб
К вам выпускаю как из ковчега
Голубя ищущих губ
И губы обратно возвратились пустые
Все как по библии Время волочит свой топ
Где же минут кусты
Эй минуты Стоп
Слушаться надо
Снова голубь крыли ночной
Тишиной

И голубь возвращается И в клюве ваша губная помада
Слава Богу Берег близко Причаливай Ной

Под рукою мигнули Ресницами кружев штанишки
Как под трепетом птиц Оснеженные ветки кустов
Сорвана рубашка
Как обложка
Книжки
И груди пахнули Как первые строки стихов

И спокойно и строго как ученый историк
По порядку мою начинаю любовь
Расступаются ноги как Чермное море
Пропуская народы и смыкаются вновь

Что-то надо шептать Какие-то нежные слова
И шлепая по телу губами как по затону
Парою мокрых весел
Лепечу влюбленно
Ах как кружится у меня голова
Вспоминая Куда же я запонки бросил
Без запонок абсолютно невозможно уйти
Галстук тот помню лежит на стуле
Вы самая светлая на моем пути
Как сладко устали И глазки заснули
И вот вскочил Одеваться скорей Торопиться
На лежащую во всколыхнутой полумгле
Смотрю Как на ненужную жертву убийца
Не нашедший ни денег ни колец в столе
Проститься
Проститься
Проститься
Бежать
Бежать
Бежать
Чтоб склеил мороз мне ресницы
Чтоб дома забиться
В кровать
А вместо этого здорового бреда
Говорю благодарность откинувши штору окна
Так наверное Пирр кричал после победы
Так Наполеон прошагнул по стонам Бородина

Рассветает Спускаюсь Мглу вылизало дочиста
Опрятное солнце лучи распустив как слюну
Как досадно Забыл спросить имяотчество
С каким названьем к телефону прильну
Все равно Ограблен как исповедью
Хорошего священника ты прислал мне Господь
Хорошо что хоть душу
Хоть душу
Я высвободил
Мою душу
Не сохнущий срезанный Богом ломоть
Дома
Одна
Тишина
Холодновато Стыль
Глядят упречливо томы
Пахнет бисквитом В неночеванной комнате пыль
Дома
Разглаживаю сердце смятое в муке
Вспоминаю спроста
Так Иисус расправлял затекшие руки
Вознесшись в небо с креста

Только вдруг показалось Бахромой катафалка высокого
Траурны веки твои и странны
Нет Не может Ведь был я около
Запах трупа учуял бы Жанна
Это только сердце икает
После слишком соленой духоты
И тахты
Успокой же Прошепни Не такая
Не такая
Как хочешь ты

Я в блуждавших полями пестреющей похоти
Столько лет проискал всем желаньем моим
Ту сжигающую в хохоте
Труп любимого сердца Не желая расстаться с ним

ДВАМедленно февраль подбирался к своему концу
Уже в середине полный заботы
Подобно начинающему оперному певцу
Которому к концу
Надо взять какую-то высокую ноту
И случилось не вдруг И на уличном теле
Закраснели
Знамена подобные бабьим соскам
И фабричные трубы герольдами пели
Возглашая о чем-то знавшим все небесам
В этот день так молились дома и калитки
Ты прекрасно мгновенье Так тпру
И воздух прополненный пеньем и зыбкий
Затоплял марсельезой и щель и дыру

В эти дни отречемся от дряхлого мира
Отрекались от славных бесславии страны
И уже заплывали медлительным жиром
Крылья у самой спины
Лишь ученый поэт да одна с тротуара
Равнодушно глядели на зверинец людей
Ибо знали
Что новое выцвело старым
Ибо знали
Что нет у кастратов детей
А в воздухе жидком от душевных поллюций
От фанфар варшавянки содрогавшей балкон
Кто-то самый безумный назвал революцией
Менструацию
Этих кровавых знамен

ЖАННА
Жанна здесь И на площади вымятой в жертвах
Узнаю поступь глаз ваших к пальцам припав
Снова вы И Христос воскресе из мертвых
Смертию смерть поправ

Я прошел Но ударили звонким румянцем
Так промчавшихся в поезде Хлещет листвой
Слишком близкая ветка в зеленеющем танце
Сквозь окно И сквозь быстрь И сквозь вихрь
И сквозь зной
Я прошел но ваш смех
Этот смех
И улыбки
И забывчивость бывших испугающих дней
Словно воздух из улиц пролыощийся гибкий
Выступают из подвига скуки моей
Этот смех еще вьется как след за улиткой
Как последний платок из вагонных дверей

Пели глотки
Походки
И молились Кололись Пальцы труб
Каждый дом до солнца вознес
Кто-то бросил на мой леденеющий Полюс
Этот мрамор и пурпур пламенеющих
Роз

Вы прошли или спутал
Я спутал
Я спутал
Я прошел а не вы но вы были со мной
Словно кровь на виске былые минуты
Чтобы смыть их и я завопил за толпой
Отречемся от дряхлого мира
Отряхнем с наших ног его прах
Из былого я новое вырыл
Словно чудо нашел я в знакомых строках
Вы смеялись но видел

И теперь не обманут
Не ресницы не веки бахрома
Бахрома
Ах от страшного смеха Вдруг возьмут и завянут
Гляжу завядают и взыправь дома
Это память хихикает Ну а то
Ну а то
Врешь старуха меня не поймаешь
Того что было не знает никто
И ты не знаешь
Заблудилось сердце По грустнеющим улицам
Ребенком заплакало а дьявол взял
Ты же знаешь
Как он караулит сам
Заблудившихся и что-то нашептал
Ребенок прибежал
Домой
С перепуга басней
Зарыдал
И в страшный сон отходя затих
Память бас рычагом поднимает тугой
Что романтичней и прекрасней
Чем плениться одной
Из любовниц своих

После ночи исчерканной криком тревожным
Жанна
Жанна
И Жанна
Нежней
В рощах сердца свистит
И свистит
Осторожно
Твой влюбленность грустящий слегка соловей
Вы сегодня еще веселей
И скорбящей
Под глазами беспечий цветут Синяки
Видно древний могильщик все глубже и чаще
Роет яму лопатой тоски

Вот и вместе Как мальчик стыдливый и дикий
Лепечу и глупею на дне этой мглы
Жанна Слышишь ли вопли и сгущенные крики
Это душу свергают с Тарпейской скалы
Эти слезы из глаз моих карих
Вдруг заржавели болью и пятнами мук
Это сердце тянет свой воркот глухарий
И не видя незримо токует свой тук

Вы сегодня еще отдаленней вчерашней
Но по-прежнему смех ваш звенит И надменный всегда
И всегда бесшабашный Я беспомощен нынче навзрыд
И волос этих ржавых кудрявые кольца
Горизонт серых глаз над предместьем минут
Мои губы последней слезой добровольца
В завоеванный город неужель не войдут

Кричу
Довольно И звуков тяжелые гири
Падают и рот кривится вбок
Ты с кудрями летящих к победе Валькирий
Видишь белые пятна бледнеющих щек
Не взмечтай что взмолясь о моем перемирии
Поднимаю сдаваясь свой белый платок
Снова близки И губы Это жалость иль что же
Побежденный не враг
И не может быть друг
Посвящаю луне и мучительной дрожи
Этот хруст Этот храп запыхавшихся рук
Как когда-то гонец добежал и ликуя
О победе вскричал чтоб упасть как труп
Пусть сегодня достигнув тебя упаду я
У порога торжественных губ

Нет не жалости ждал я В грохоте
В грохоте
Убегу безнадежным позорным смешным
Страшно жалости женщин Сжигающих в хохоте
Труп любимого сердца Не желая расстаться с ним

Сердцем глупый Хотел оторваться и выселиться
Из тоски небывалой моей
И вот оскален на шаткой виселице
Руками опытных дней
Еще в браунинге пульса есть заряды
Я спокоен Устал мой страх
Еще и еще заблудиться мне надо
В этих сутолокой полных ногах

Я за вами любовью следить буду издали
И стихи будут пеной из губ уставших коня
Нет Посмертным изданьем не издали
Еще демоны меня
Еще будет не эдак а иначе
Каруселью завертим горло Москве
Любовь без ответа Как голова Змей-Горыныча
Ты одну отсекаешь вырастают две

Если залито сердце любовью Как чернилами руки
Закрывая губы как веки тяжелые Вий
Я огромным и свежим Лимоном разлуки
Смою красную кляксу любви
И настанет наступит Что нужно что жданно
В мою боль как в гниющий свой зуб Заложу креозот
Буду ждать и знаю что имя сожженное Жанны
Раненое В берлогу сердца моего приползет

Дни качайтесь Звените как серьги
Как серьги
Ушей
Моей
Жизни в бреду
Я высокий похожий на звуки Берген
В одиночестве подожду
Посижу Пососу как мишка зимою
Мохнатую жирную лапу тоски
Да Я знаю придешь чтобы взвить бахромою
Над душою
Не видевшей зги

Возле глаз позвоните словно в калитку
Распахну тяжелые губы дверей
И возьму ваше сердце как будто закрытку
Загрязненную краской штемпелей
Штемпелюй
Почтальон Штемпелюй
По конверту в отваге
Отмечай города отделенья и срок
Получивший за липким конвертом На нежно пречистой бумаге
Найдет серебро еще теплых строк

А пока рыдать
Возведенным к выси лицом
И ждать
Истомительно ждать
Во имя ее
Через виселицы по виселицам
В евангелье небытия

ТРИМы живем с белокосой модисткой тоской
На лице ее мелкие прыщики грусти
Мы милуемся с нею весь день-деньской
Пока полночь луной
В свору туч Не запустит
И запах романтики воньливый как лук
От зубов ее временем желтых
Не за то ли
Люблю ее больше прекрасных подруг
Что сердце ее Словно пальцы Иголкой и болью
Исколоты

Но когда убеждаюсь Что в бумажнике черепа Нет стихов
Что в душе образы выбриты наголо
Снисхожу и к тебе Шарлатанка любовь
Я готов
Поступить на содержание наглый
Но как только щедро меня ты оценишь я
Убредаю обратно свистя и чванно
Неужель и в нынче только безденежье
Строк зовет к тебе Жанна

И годы тащатся за мною погробным наследием
Как из вспоротой лошади Кишки по арене хвостом

Так посвящен лишь трагедиям
Я один над Кузнецким Мостом

Здравствуй Мост Ты сегодня как прежде старинный
Из окон Шанкса Как из кармана Платок спустил
У какой маникюрши Ты нынче витрины
Электрическим лаком покрыл
И немного кривой Словно ствол бумеранга
Чуть-чуть сгорбив спину от Сиу И в гору
Из жилета высокого серого банка
Часы вынимаешь и не видишь Который

Для того ль чтоб прочесть Мелкий топот петита
По афише о каком-то танго кабаре
Ты вставляешь в свой глаз широкораскрытый
Монокль часов от Бурэ
И по-царски
Небрежный и по-барски
Неловкий
Перекинувши сумрак
Как через руку пальто
Ты презрительно цедишь В разговоре с Петровкой
Как слова экипажи ландо
И авто
И проходишь к Лубянке обратно
Грустя
И шутя
И скорбя

Я сегодня немного простой и до боли понятный
Тебе расскажу про себя
Вчера в мою комнату ярким шрамом
Расталкивая воздух как шалые дети
Ворвались шумом слова телеграммы

Приеду вторник курьерским встретить
И знаю что с каждым биением сердца
Отпадают секунды Как струпья с болячки разлуки
И что вот уже близко где-то вертеться
Должны курьерские стуки

И вот я вполз под вокзально стеклянную крышу
Сквозь припадок перронный
Подмигнувших огней
В половодие глаз устремленный
Я слышу
Звонкий гонг Чуть-чуть скомканных шляпой кудрей

Паровоз по стальным резко судоржным жабрам
Испускал словно вздох свою усталь и пар
И вот уж с пролетки золочу канделябром
Твоих губ запевающих мимовстречный бульвар

Вот одни У тебя мы Мы рядом И тотчас твой
Смех трехцветный взвиваю
Над душою как флаг
Кто не знает
Ресниц опаленных зрачками пророчества
И сердец перекрученных неверный тик-так
Дай И влажною тряпкою губ я как пыль щеки
Смахну этот нежный пушок
Твоих щек
Не пришли что-то рыться сегодня могильщики
Бормотнула в ответ как снежок
Свой смешок

Вот бредут
Мои губы в бреду
И победе
Как в аллее
По шее
Где сразу густы
Надменного цвета расплавленной меди
Волос подстриженные кусты

И плывут они дальше плывыо Колумба
Вдоль спины к полуострову выкруглых плеч
Там где рыжая родинка маленькой клумбой
Где другая слезинкой не успеющей стечь

И бегут осторожно как мальчишки
Воришки
Меж грудей разбежавшихся впопыхах
Впопыхах
И крадутся щекочут
Где хохочут
Подмышки
Чтоб резвиться как на склонах
Оврага на закругленных
Боках

И опять Поднимаясь как пар над канавой
Вместе с запахом пьяных
И пряных
Духов
Заблуждаются там где как гравий
Шебаршит
Мелкой дрожью дорожка зубов

Эти губы
То грубы
Как братоубийцы раскаянье
Когда Богу об Авеле Изолгал свой рассказ
Но как они нежны когда они
Близ Иван-да-Марьи Вдруг лиловых глаз

Тишина Только месяц поет нас
Венчая как привыкший священник Тенором лучей
Да сквозь окна бормочет себе что-то под нос
Тверская
Лаская
Желтых кур фонарей

И вокруг
Стынет звук
Ты молчишь И глаза лишь
Как отдушины сердца горят под луной
Господь золотопромышленник Эту россыпь и залежь
Где нашел Чтоб по-братски поделиться со мной
Но зачем эти веки летают как оводы
На уставшие взгляды садятся сосут
Скажи Явилась сейчас из какого ты
Чуда на страшный мой суд

Я спросил ее просто без страха и боли
Ибо ведал вперед ответ
Значит любишь Меня полюбила давно ли
И в ответ Загрохотало НЕ ЛЮБЛЮ НЕТ

Ты мой близкий Хороший Единственный рядом
Ты пойми Я только дремлю
Ты мне нужен Тебя
Мне томительно надо
И пойми Не любя
Я люблю

Да Я знаю Вы прекрасно и беспомощно жалки
Притворяясь живою вы мертвое имя несли
Свое сердце на прежнем и пышном катафалке
Вы на кладбище увезли

Вы сказали мне тихо и расплакался вечер
От того что случилось ему услыхать
Если мне полюбить тебя близкого нечем
Приучи чтоб могла я любимою стать
Ты подходишь с любовью неэтоюсветной
Попытаться собрать Воедино клочки
Так пытался коснуться безумный И тщетно
Обрезанной поездом женской руки
И безрукая женщина горестно тщилась
Прямо в губы суя ему только рукав
У безумца губа издрожавшая билась
Пустоте припав

И долго и долго безумный шарил
Губами вокруг тьму
Пока какой-то небесный царик
Глаза не прикрыл ему

В этот миг
Лишь постиг
Не понять не могу я
Отчего ты всегда
Подставляешь висок
Чтоб холодным прильнул поцелуем
Туда Где револьвер пиявкой Присосаться бы мог

Успокойся же тихо ты в сердце моем чей
Но страшен тебе голодный волчий
Вой
Этот хохот Он ярче он жутче он громче
Скрипения оси земной
Сердце бьется
И босо и голо
И несется
Тряся тишину
Как земля пространством бесполым
Отрывая по клочьям луну
Этот хохот покрылся весь пеной и раной весь
Ты сама не жива
Не мертва
Отчего же не шепчешь как другие Под занавес
Трагические слова

Да я знаю что тот Кто бывал на кладбище
Хороня любимого не смеется Но что ж
Я душой как единственной рубашкой нищий
Прикрою твою небывалую дрожь
Успокоится сердце
Полное болотными огоньками
Сердце
Ты не смочишь слезами Как платок вечера
И не станешь в тоске
Беспокойно вертеться
До шестого часа утра
Твой зрачок проблеснет Точно флаг
зорковыигрышный
Выпрямится изломанная бровь
Посмотри Я принес в твои хрупкие пригоршни
Как хлеб твой насущный мою любовь

ЧЕТЫРЕВ тянутся дни И волочатся месяцы
Как вожжи выпущенные временем из рук
И в какие страницы поместится
Этот страх твоих медленных мук

Нет Я знаю Что с тех пор как фыркнуло звездами
Небо в пляске цыгански ночной
Такой любви не бывало создано
И мечтать боялись о любви такой
Я поднес Как флакон едкой английской соли
Мое сердце К лежащей без чувств и страстей
Знаю Рядом с любовью моей
Любовь Алигьери не болей
Чем любовь к проститутке гостей

Это царство огромного отсыревшего сплина
Неужель не растопит Мой преданный пламенный взор
Это моя гильотина
Где каждая слезинка тяжелей
И острей
Чем топор

Боже Видишь какие пасхальные речи
Я втащил в ее длительный пост
Весь огромный свой дар Настоящей любви человечьей
Ей принес Как собака поджатый свой хвост
Полюбить
Отлюбить
Может всякий
И всякий
О любовь их кощунство прости
Но покорной
И черной
И слюнявой собаке
Невозможно от ног госпожи отползти

Ты Господь Нас зовущий прописными скрижалями
Отказаться от страсти от любви и земли
Ты влекущий
Нас в кущи
Где в бездельи
В весельи
Под пальмами
Мы лениво толстеть бы могли
Ты глотающий временем Как ртом китовьим Стаи
Мелких людишек рыбешек Чтоб в досугах своих
Как решеткой зубов дверями рая
Отделять от могучих святых
Занимайся веселой своей
Сортировкой
Малокровные души принимай понежней
Но не смей
Даже мыслью коснуться неловко
Любимой и только моей

Если ж душу и тело как причастья приемля
Ты возьмешь во царство свое
Я оставя Как книгу Прочтенную землю
Тоже предстану пред лицо твое
У ключника рая
Ключи сорву с пояса
А на черта ли ты На ворота Английских замков насажал
И рыдая
Как пьяный вломлюсь беспокоясь
В твой усыпительный зал
Как когда-то мой прапрапрапрадед
В руки Христа гвозди вбивал Без конца
Так наследник ворвется в небеса
И воссядет
На пол туч Залитых красным вином зари
Оскорбляя отца
Боже Губы мои в первый раз пронесли твое
Имя Как носильщик тяжелый чемодан на перрон
Господи Слышишь ли с какою великой молитвою
Богохульник отныне к тебе устремлен

Вот волочатся дни недели и месяцы
Как вожжи Оброненные временем из рук
И в какие же строки вместится
Мой страх ее новых мук

Если кто-нибудь скажет что и это до срока
Посмеет назвать не вечной любовь мою
На него я взгляну
Как глядят на пророка
И потом как пророка
Убью
И стогорло стозевно стооко
Запою

Ты пришла
И со мною
Снизошла
Ненежданно
Бахромою
Ресниц надо мною
Звеня
Ты прости меня грешного жуткая Жанна
Что во многих доныне нашла
Ты меня

И за все за другое прости меня
И за запонку и за то что тебе темно
Кто причастен твоему обожженному имени
Тот святой и погибший давно

Встало долгое лето любви опаленной
Только листьями клена
Твой
Капот вырезной
Только где то шуменье молвы отдаленной
А над нами блаженный утомительный зной
И от этого зноя
С головою
Погрузиться
В слишком теплое озеро голубеющих глаз
И безвольно запутаться Как в осоке В ресницах
Прошумящих о нежности в вечереющий час
И совсем обессилев от летнего чуда
Где нет линий углов
Нету слов
И нет грез
В этих волнах купаться и вылезть оттуда
Закутаться мохнатыми простынями волос

Твое имя пришло по волне Не тоня Издалече
Как Христос пробирался к борту челнока
Так горите же Губ этих тонкие свечи
Под мигающим Пламенем языка

Ты пришла далека и близка вся
И на мне запеклась как кровь
Так славься
Коль славна славься
Собачья моя любовь

Только страшно одно
И на шею
Ты накинешь словно петлю
Если губы твои вдруг сумеют
Прошептать мне люблю

Я надменный и радостный тебя поцелую
И ослепну Как узник увидевший яростный свет
И той не станет Какую
Искал Тысячу девятьсот семнадцать лет
И в огромном курьерском запевающей похоти
Мы как все Как другие полетим
Поскользим
И не станет сжигающей в хохоте
Труп любимого сердца Не желая расстаться с ним

1918 г.
СЮЖЕТ

Темой любви пронизаны все четыре части поэмы. Например, герой обращается к своей любимой: «Упокой тело раба твоего Анна / И вознеси в священный приют». 

Название поэмы говорит о всё сжигающем, пугающем образе-огне и, по всей видимости, пришло поэту в творческом поиске неслучайно. «Крематорий здравомыслия. Мезонин поэзии» — так назывался поэтический сборник, опубликованный незадолго до начала Первой мировой войны. 

ИДЕЯ

Поэма «Крематорий» — своего рода ответ на произведение Владимира Маяковского «Облако в штанах». Шершеневич стремился компенсировать дисбаланс между полюсами «живого» и «печатного» слова, который возникал из-за эстрадного успеха имажинистов. Для этого поэт использовал графическиеновации, например, полный отказ от пунктуации и выравнивание текста по правому полю листа. 

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ  ПРИЕМЫ 

Некоторые особенности поэмы «Крематорий»:
Использование акцентного стиха — Шершеневич разработал его параллельно с Маяковским. 

ДИССОНАНСНАЯ РИФМА  

Демонстрация одной формы глагола (инфинитива) как особого приёма стиля. 

При этом Шершеневич узко трактовал понятие «содержание»: для него содержание — это, в первую очередь, наличие в лирическом стихотворении связного сюжета, поэт протестовал против фактографического воспроизведения жизни. 

КРИТИКА

Поэма «Крематорий» вызывала разные оценки. Например: 

Борис Пастернак выступил с резким выпадом против Шершеневича в статье «Вассерманова реакция».

Николай Гумилёв отметил выверенный стиль произведений Шершеневича, в том числе поэмы «Крематорий».

 При этом Шершеневич выступал на многочисленных вечерах-диспутах с участием группы имажинистов, пропагандировал новое литературное направление и отвечал на критику литературных противников.

АНАТОЛИЙ МАРИЕНГОФ
 КОНДИТЕРСКАЯ СОЛНЦ
 Поэма

1.

Утро облаков паруса,

Месяца голову русую

В лучей головни.

Город языками улиц в неба тарелку,

А я в блюдцах зрачков ненависти ланцет

Всем поголовно.

— Как воздуху, человечьего мяса полтора фунта!

В восстаний венце,

С факелом бунта

С двенадцати на двенадцать на часах

Справедливости стрелки.


2.


Как земля солнца вокруг,

Земли вокруг разрушений ядра.

Ко всему нулевой итог,

В дышлах революционных вьюг

Земле пожаров экваторы.

Земля по орбите в пожаров пальто

Никакой жалости, никакой любви.

Как сахар в ступке

Детские косточки смертей грузовик, —

Туберкулезного харк — трупики.


3.


Смерд.

Смертию смерть, смерть смертию.

На души галоши,

В галошах по крови земли, —

Этих бур ломовая лошадь

По ухабам червонной зари кули.

Перед зорями смерть патриархом.

Смерд,

Смертию смерть, смерть смертию.

— Ана-а-а-а-рхия!


4.


Никогда за ее ресниц полог,

Зрачки, как в синюю высь голубки.

С злобою Окаянного Святополка

Города крови кубки

Залпом.

Воплей залп

Неба живот в дрожь.

По крышам, как по доске кегельбана

Туда и сюда пожаров ядро.

Панихиды в соборах, как дробь барабанная.



5.


Никогда поцелуи ночь на грудей канделябры,

И пальцы в кружевах юбки,

Как в бурьяне

Грабли.

Площади до капельки крови кубки.

Клыками артиллерия

Улиц артерии,

Говядину человечью в куски.

Миряне,

Это — в небо копытами грозно конь русский.


6.


Из Москвы, в Берлин, в Будапешт, в Рим

Мясорубку.

В Африке крылья зари,

В Америке пламени юбка,

Азия, как жонглер шариками, огнем…

С каждым днем

Все железней, все тверже

Горбылевые наши выи,

Революция огненный стержень

На котором и я и вы.


7.


Месяц в высь дискобол,

И туда же электричества дротики,

Ручные гранаты о мостовые,

Как истеричка затылком о пол.

Пятилетней до крови ротик,

Сына завтра на вы я,

Как любовницу дочь на ложе.

Шрапнели в брюхо земли

И кишки по торцам, как вожжи,

Этих бурь ломовая лошадь

По ухабам червонной зари кули.


8.


Человек. Красивый, какой красивый —

— месиво!..

Танки кости, как апрель льдинки.

Досыта человечьей говядины псы…

С запахом самки

Крови парной крынки.

Горами души бицепсы.

Гаубицы

Стаканы в простыни облаков голубицами,

А солнце земле улыбки на щеках ямками.


9.


И еще смерть губами города торс —

Так октября утро торцы,

И еще перед ней миряне колени

И в епархии:

— Мно-о-о-огая ле-е-ета!

Это

Поэту ведь только поэма анархия

И поэмы — пожаров нимбы,

А им бы:

Мир на земле и в человецех благоволение.


10.


О какой там поэты музе,

Когда в музеях

Любовь под рубрикой —

Пора со старух парики,

В пепел — веков наследство!

Из кирпичных волос огненным гребнем порхая…

Так, так земля — канкан на ланцете с факелом Бунта

В венце восхитительных бедствий.

Как воздуху человечьего мяса полтора фунта!

— Ана-а-а-архия…

1918 г.

СЮЖЕТ
Поэма пронизана атмосферой революционного восторга и в то же время отчаяния. Автор подчёркивает разрушительные последствия революции, акцентируя внимание на крови и страданиях. Некоторые темы: 

Революция и разрушение. Мариенгоф воспевает революционную динамику и кровавость, но при этом показывает «крупным планом» разрушительные последствия.

Смерть и насилие. Часто упоминается тема смерти, что создаёт мрачную атмосферу и отражает реальность войны. Образы «смерти», «трупиков» и «мясорубки» служат метафорами для иллюстрации человеческого страдания.

Поэт и поэзия. Мариенгоф задаёт вопросы о роли поэта в обществе, подчёркивая, что поэзия не может отделяться от реальности. Идея анархии как выражение внутренней борьбы поэта находит отражение в заключительных строках.

ОБРАЗЫ

Некоторые образы в поэме:

«Кондитерская солнц» — противопоставление сладости жизни и горечи реальности.

«Разрушения» и «ядро» — подчёркивают центробежную силу революции.

«Мясорубка» — метафора для войны, говорит о деперсонализации и травмах, испытанных человечеством.

Город — описывается как «языками улиц в неба тарелку».

Также в тексте встречаются библейские сравнения — Библия служит источником образов, в первую очередь Нового Завета. 

ФОРМА
Поэма состоит из десяти частей, каждая из которых содержит уникальные образы и идеи. Использование свободного стиха создаёт динамичность и напряжение, передавая внутренние переживания автора. 

Некоторые особенности формы:

Отказ от использования глаголов — это характерно для имажинистской поэтики Мариенгофа. Например, в строке: «Из Москвы в Берлин, в Будапешт, в Рим — мясорубку». 

Сплетение образов — нарушение хотя бы одного звена цепочки приводит к разрушению всей ткани поэмы. 

Эмоциональная нагрузка — смешиваются чувства гнева, ненависти, страха и надежды. Такие слова, как «смерд», «крови», «пожаров», придают произведению мрачный и зловещий оттенок. 

ИДЕЯ
Ключевая идея — выявление жизни через образ. Мариенгоф реализует принципы имажинизма, где образ первичен, а язык развивается через метафору.

Противопоставление «чистого» и «нечистого» — например, восстание и голодающие граждане сопоставляются с церковным ритуалом, что отражает конфликт «чистого» и «нечистого».

Воспевание революционной динамики — Мариенгоф приветствует революционную декапитацию, в первую очередь её кровавость, насилие, динамичное изменение.

При этом библейские тексты не играют в поэме ключевой роли — они служат источником образов, но не определяют