Обрушение

«Неверные»

Западный современный человек уже давно не нуждается в рае и не боится ада. Неотвратимость смерти пугает его ещё меньше — по крайней мере в теории (а со смертью непосредственно мы встречаемся редко).

Почему же то, что определяло жизнь древних египтян в течение тысячелетий, — напряжённое отношение к смерти и посмертию, — почти не трогает современника? Не потому ли, что весть о победе Христа над смертью стала Благой вестью в худшем смысле: не событием, которое требует личного ответа, а положением догматики, теоретически усвоенным наследниками Церкви как уже выданная гарантия — притом что смерть побеждена только в Нём, и только для тех, кто в Нём живёт? (Гал. 2; 20)
Отсюда и смещение внимания: не страх совершить грех, а страх догматически ошибиться в богословских формулах.

Страсть, с которой Церковь гнала и уничтожала еретиков, и снисходительность, оказываемая ортодоксальным (особенно клирикам), закрепили в христианском воображении главную опасность: не окаменение сердца губительно, а отпадение от «правильной веры», то есть «ересь». Не обязательно сильные в любви, но сильные в исповедании правой веры, хоть и немощные по плоти, — безусловно заслужат прощение у милостивого Бога.

В позднем Средневековье и особенно в Новое время западная живопись всё чаще изображает Бога Отца как седого старца — величественного, но уже психологически понятного. На Руси, несмотря на запреты и сомнения (вплоть до соборных решений XVII века), «дедушка на куполе» появляется всё чаще: то как грозный громовержец, то — смягчаясь, сливаяется в народном чувстве с образом Николая Мирликийского (не может же святой быть добрее Бога).

Всепрощающий лик доброго Дедушки-Бога, взирающий с купола на непутёвую Европу, действует расслабляюще терапевтически. Требования Церкви стали формальны и умеренны, и мало кто сомневается, что христианин, их не соблюдающий, но не еретик, всё равно будет «помилован» добрым Богом.

Даже когда христианство истончилось до прозрачности сусального золота и стало почти незаметным, современного неверующего христианина продолжает успокаивать образ доброго Дедушки-Бога, который по доброте своей никого не лишит вечности.
 «Еретики» и «неверные» уже давно не вызывают никаких чувств корме равнодушия: это же их частное дело как верить или не верить вовсе – неужели за это они достойны «вечной гибели»?

Таким образом неверующие христиане, то есть атеисты, индуисты, коммунисты, голубые и зелёные, без разбора и все скопом, чувствуя себя «детьми божиими» – получили (в своём мирочувствии) бесплатную индульгенцию на все прошедшие и будущие согрешения освободившую их от тягостной и, признаться довольно скучной, заботы о бессмертии. «Социальный пакет» должен включать не только хорошую пенсию, но и комфортное посмертное существование на проценты от искупительной жертвы одного из сыновей Божиих.

«Верные»

Из дневного сознания европейцев (возьмём это понятие в самом широком смысле, то есть имея ввиду наследников греко-римской культуры и иудейско-христианской религии) вытеснен иной, грозный облик Бога. Этот образ сохранился в религиозном сознании адептов ислама.

Ислам, как иудаизм и христианство, – религия действия, устремлённая в будущее, то есть «западная», но исторически она родилась на аравийском полуострове, в значительной степени, свободном от эллинской культуры. Да, безусловно исламскому миру, по праву завоевателя, достались пространства как губка пропитанные греческой учёностью, но это уже потом.

Если иудаизм в процессе трансформации, а христианство, в процессе зарождения принимали (в разной степени) неоплатоническую структуру, то ислам твёрдый как алмаз в своей букве приобрёл лишь лёгкую огранку в своём смысле.

В точке своего зарождения ислам, был в культурном смысле уникален, хотя в религиозном – реакцией. Реактивность новой религии прослеживается в том, что её адепты вовсе не считают её «новой», но лишь исправленной и очищенной от иудейских и христианских искажений. Недаром она и называется «верность, покорность (Истине)». Мусульманин (muslim) этот тот, кто находится в мире (sal;m) с Богом о чём и говорит единый корень этих арабских слов. То есть ислам, это изначальная религия единобожия, искажённая иудеями и христианами. Неверность – самый главный грех, поэтому в Коране так акцентирована борьба с ней. Несмотря на то, что, в строгом смысле неверные – это язычники, а иудеи и христиане «люди книги», но при определённом толковании текста их также можно принимать за «неверных». 

Джихад

Большое значение в исламе занимает «джихад».

Концепция «большого джихада» - вполне может вписаться и в христианскую аскетику, так как это внутренняя духовная борьба человека со своими страстями, грехом, моральной слабостью (то есть христианских монахов в этом смысле, вполне можно назвать «джихадистами»). Стремление жить праведно и следовать воле Бога многие исламские богословы называют главной формой джихада.

«Малый джихад» традиционно понимался как защита веры, мусульманской общины, борьба против угнетения. Для этих целей допускалась вооружённая борьба.

Идея «малого джихада» зародившись в Коране, оформилась в определённом историческом контексте. Аравийский полуостров, находясь между двумя империями Византийской и Сасанидской были свидетелями, а порой и участниками (на той или иной стороне) череды войн. Византийские императоры считали себя правителями, поставленными Богом и «защитниками христианства», а войну как священную. Равным образом и зороастрийская идеология видела борьбу с Византией как борьбу света со тьмой и «защитой истинной религии». Так что было на кого равняться! К чести Пророка, надо отметить, что внешний джихад он, всё-таки, назвал «малым».

«Христианский» малый джихад исторически сошёл на нет с упадком рыцарства и канул в лету как чуждый самому духу христианства. «Христианский» большой джихад сошёл на нет, так как христиане сами стали чужды духу христианства.

Таким образом исламский пафос «борьбы с неверными» в настоящее время оправдан как никогда! Однако возникает закономерный вопрос, а сами «верные», сейчас, кому верны? Методы ведения «малого джихада» сами собой свидетельствует, что «великий джихад» для большинства современных «мусульман» уже не имеет определяющей роли.
Ислам, возникнув как реакция на неверность иудеев и христиан, исторически не стал причиной «перемены ума», «возвращения», обновления завета со Всевышним, но, в основном, утвердился, как только реакция, потеряв самобытность, став борьбой без положительного содержания.

Христианские народы утратившие способность к обоим вида джихада противиться экспансии ислама не могут, в принципе. Остаётся только один народ, на это способный, верный своему Старому Завету. Предмет его феноменальной стойкости не объясним никакими материальными причинами. Но очень жаль, что его верность всецело уходит в реакцию на неверность других. И может, действительно, Завет иудейского народа с Яхве немного пообветшал, но тем не менее это единственный завет, который остался нерушимым на настоящее время.

Пустота

Что же мы имеем на сегодня «в сухом остатке»? Христиане потеряли соль, мусульмане в реакции на это потеряли «великий джихад», иудеи, исполняя свои обязательства по Старому Завету не имеют возможности помыслит ни о чём Новом.

Таким образом в борьбе самой с собой религиозное сознание Запада аннигилирует, схлопывается в точку сингулярности, обратно в ничто. Этому способствует огромная область «карстовой» пустоты, которая ничем не заполнена после потери пути христиан ко Христу. И огромная плотность энергии ислама, нашедшей религиозный выход в узком горлышке реакции.

Запад борется сам с собой в лицах трёх авраамических религий, а вернее в трёх истолкованиях одного и того же божественного откровения. Причём здесь уже мало что остаётся от религий, а речь идёт именно об истолковании, то есть идеологий, «незаконно» имеющих религиозный статус (в случае ислама и иудаизма), и «законно» не имеющих и, поэтому обречённых (в случае христиан).

9 марта 2026