Ошибка природы

Глава 1
Итак, кто во Христе, тот новая тварь;
древнее прошло, теперь все новое.
Второе послание к Коринфянам, глава 5
— Вы давно с Еленой знакомы? — пожилая
медсестра заискивающе и внимательно посмотрела в глаза Наташе.
По выражению лица можно было понять, что
она что-то знает. Что-то такое, куда любят совать
нос все женщины, а узнав, не знают, как и с кем
этим поделиться. Их распирает, льется из всех
щелей и рано или поздно все равно просачивается. Главное, в этот момент придумать себе благостное оправдание. Мол, это не мое дело, у каждого своя жизнь, но вынуждена предупредить…
Стать таким ангелом-спасителем во плоти
и т. д. Двуликий Янус давно и прочно пророс
в женское естество. Проник во все отделы его
мозга. Природа, не сумевшая дать этим существам мужской силы, логики и аналитической
дедукции с лихвой наградила другими эволюционными преимуществами.
Тысячелетиями, борясь за выживание, они
отточили свое искусство обольщения, интриг,
наушничества, показной слабости и притворной
беспомощности, сделав это своим основным оружием. Одни умы человечества рассуждают о теории эволюции видов, другие — о происхождении
семьи, третьи пишут очерки по теории сексуальности. И пока мужские извилины бьются с твердынями естества, разгадывая тайны природы,
женские — давно все это используют против них
самих. Причем не в теории, а на практике. Порой,
не задумываясь о происхождении того или другого. Не вникая в суть. Просто делая это интуитивно, добиваясь зачастую колоссальных результатов. И достигнув своей цели, все равно не могут
ничего поделать со своим женским естеством.
— Меня зовут Клавдия Ивановна. Я старшая
медсестра в этом отделении. — При слове «старшая» она стала как будто
выше, а ее грудь приподнялась. На бейдже было
написано «Шульженко
Клавдия Ивановна».
Заправив выбившийся
седой локон под накрахмаленную шапочку,
продолжила:
— Вы ведь, голубушка, к Широковой
приходите?
Наташа, стоявшая у окна и наблюдающая, как
осенние листья опадают с деревьев, обернулась.
Взгляд пробежался с ног до головы медсестры
и задержался на бейдже.
— Да, — просто ответила женщина. — Я ее
подруга. Близкая.
Клавдия Ивановна лукаво, заговорщически
посмотрела на Наташу.
— А тот молодой человек, который к ней
часто приходит, кем ей приходится? — и улыбка
5
растеклась по всему лицу, в предвкушении новой
порции сплетен.
Наталья пальцами рук взялась за виски.
Сделав круговые движения подушечками, резко
закрыла глаза и, открыв, как будто очнулась
от каких-то раздумий.
— Жених. Это жених, Клавдия И-и-вановна. — Наташа запнулась на полуслове и прищурилась, чтобы прочесть бейдж. Медсестра изобразила плохо наигранное удивление.
— Я извиняюсь, это, конечно, не мое дело. —
Женщина включила модель женского надуманного товарищества, облаченного в обычное любопытство. Ей было просто необходимо докопаться,
как говорится, до нижнего белья. Вынюхать все,
что плохо пахнет и поделиться с мельчайшими
подробностями (конечно же, исключительно
по секрету) с теми, кого это вообще никак не касается. Как и большинство женщин, она любила
себя жалеть. И это участие ложного характера
играло важную роль в ее жизни.
6 — А вас не пугает такая разница у них в возрасте? Ведь Широкова давно не девочка. А он
же совсем молод! Ну, сколько ему, где-то 25?
Не больше, я уверенна. Знаете, сколько сейчас проходимцев… Современное поколение —
это поколение потребителей. Они привыкли
только брать. Нас раньше учили, что все нужно
заработать в этой жизни своим горбом. Плохо
учишься — будешь мести улицы. А сейчас что?
Работать не хотят. Учиться не хотят. В голове одни
только развлечения. Гаджеты, машины, отдых
за границей. Мы раньше о Черном море могли
только мечтать, и не знали, что такое «олинклюзив» или «биде». А им сейчас Турция — не Турция, Тунис — не Тунис. Зажрались на всем готовом. Живут без цели, без идеи, без царя в голове.
Их принцип: «Живи здесь и сейчас». Удовольствие — это их приоритет. Комфорт и личная
свобода нигилистов современного поколения. Из
«Бесов» вспомнила. — Самодовольно улыбнулась Клавдия Ивановна.
7
Наташа в недоумении посмотрела на старшую медсестру.
— А вам какое дело?! Да, у них большая разница в возрасте! Но Вас это совершенно не касается! Займитесь лучше своими прямыми обязанностями. — Женщина отвернулась от царицы
бинтов, марли и спирта. Взглянула на часы и заторопилась в сторону отделения.
Глава 2
Лицом к лицу лица не увидать,
Большое видится на расстоянии.
С. Есенин
Елене Широковой было 55 лет. Но на свой
возраст она никогда не выглядела. Большинство женщин, ее ровесниц, по сравнению с ней
выглядели потертыми и блеклыми, как заношенная обувь. Они были вечно чем-то недовольны
и пытались везде вставить свои 5 копеек, где надо
и где не надо.
8 Чем Елена становилась старше, тем больше
от нее исходило сияние, ореол настоящей женственности. Ей завидовали. Тому, как она умеет
одеваться, выглядеть. Прическе, маникюру. Тому,
что она сохранила в себе то, чем щедро одарила
ее мать-природа, и несмотря на свой возраст, она
привлекала взгляды мужчин.
В ней чувствовалась какая-то порода. Голубая
кровь, которая так бросается в глаза окружающим.
Славянская природная красота не увядала со временем, а приобретала какой-то благородный оттенок. Большие синие глаза светились таинственностью и негой. Длинные ресницы подчеркивали
глубину глаз. Появившиеся кольца Венеры нашее,
конечно, выдавали, что она давно уже не девочка.
Мышцы рук и бедер уже были не так упруги, как
раньше. Складки на боках живота предательски
увеличились, но это ее вовсе не тяготило.
Главное, что в ее жизни был человек, который этого не видел или не замечал, для него она
всегда была «его девочкой». Такой же, какой она
9
была 35 лет назад. Удивительно, сколько всего
произошло за это время. Иногда казалось, что
она сходит с ума. Многие, узнай ее тайну, могли
бы ей только позавидовать. Нашлись бы, конечно
же, и моралисты, которые осудили ее. Эти годы,
этот заповедник мироздания принадлежал только
ей. Ей одной. А она без остатка принадлежала
своему любимому.
Сколько сладостных воспоминаний было
с ним связано? Сколько прожито таких маленьких
и таких больших по сути жизней? И вот он сидит
рядом в белом больничном халате, накинутом
на плечи. В руках знакомый синий томик Мопассана. Мужчина думает,
что она спит. А она
не спит. Сквозь прикрытые густые ресницы тайком за ним наблюдает.
Любуется его молодостью, здоровым упругим телом. Даже шрамы
10 на лице наполняют его каким-то романтизмом
опасности.
Любит ли он ее? Этот вопрос она задает себе
время от времени, зная прекрасно на это ответ.
Они такие разные, биологически разные. Кругом
столько легкомысленных симпатичных девушек,
готовых к мимолетным приключениям на свою
пятую точку.
— Подглядываешь? — улыбнулся Артур. —
Мне ли не знать когда ты спишь, а когда
притворяешься?
Он взял ее руку в свою и поцеловал ладонь.
Ладонь оказалась холодной.
—Тебе получше?
Лена открыла глаза.
— Да, мой хороший, вроде получше. Я очень
долго спала?
Артур покачал головой. В палату зашла
Наталья.
— Привет. — произнесла она. — Меня
не пускали, сказали, что идет кварцевание. —
В сторону Артура подруга старалась не смотреть.
Понятно было, что она его недолюбливает.
— Хай. — произнес Артур.
— Здравствуй, Натусь. — сказала Лена.
В палате повисло невидимое напряжение. Так
происходило всегда, когда небходимость заставляла Наташу и Артура дышать одним воздухом.
Артур бережно поправил конец одеяла, свесившегося до пола с кровати больной, и стал рассказывать, что хотел бы пройти обследование.
Внешне он здоров как бык, но четыре года не проходил медкомиссию и совсем перестал заботиться
о своем здоровье. И, что в Германии есть хорошая
клиника. Дороговато, конечно, но ему хотелось
бы обследоваться именно там. Лена встрепенулась. По лицу пробежала тревога.
Со стороны казалось, что это театр абсурда.
Немолодая женщина лежит в больнице, а ее
молодой, мужчина в самом расцвете сил печется
о своем здоровье больше, чем о ней. Выражение
лица Наташи даже не пыталось скрыть своего пре-
12 зрения к Артуру. Гнев и ненависть давно бурлили
у нее в груди. Только непостижимая внутренняя
сила пока сдерживала весь этот поток.
Сволочь! Поддонок! Жиголо! Крутилось
у нее в голове. Лена же, напротив, к удивлению
подруги на заявление Артура о поездке в Германию ответила участливо.
— Конечно, раз ты так хочешь и тебе это
нужно, то, конечно, езжай. Езжай, мой хороший.
Сколько нужно тебе денег?
Артур назвал немаленькую сумму.
— Там я хочу после обследования задержаться в Баден-Бадене. В Шварцвальде, недалеко
от границы с Францией, есть изумительные термальные источники. Планирую побыть там какоето время. Жаль, что ты не сможешь поехать
со мной. Там, говорят, сказочные места. Но мы
с тобой наверстаем. Да, кулемка?
У Лены покатилась слеза.
— Езжай, мой хороший. Деньги на карте,
возьми у меня в сумочке дома. За меня не бойся.
Наташа за мной присмотрит.— Она притянула его
голову к себе и поцеловала в губы. Потом что-то
прошептала ему на ухо. Артур тихо произнес:
— Никто не сделает первый шаг, потому что
каждый думает…
— Что это не взаимно, — закончила предложение Лена и оба улыбнулись.
— По возвращению клятвенно обещаю
на тебе жениться, — изрек юноша и приложил
театрально правую руку к сердцу.
Елена закрыла глаза. Ее губы беззвучно
прошептали:
— Четыре года, четыре года…
Глава 3
Ибо рода, обреченные на сто лет одиночества,
Вторично не появляются на земле.
«Жила-была одна баба»
Один умник сказал, что женщины делятся
на две категории. Красивые и очень красивые.
14 По-видимому, он был пьян или жил на острове,
где не было ни женщин, ни даже коз. Но, если
честно следовать этой теории, то Наташа была
красива. А продвинутая молодежь добавила бы —
«ну, так, на разок».
Она прекрасно понимала, что не красавица.
С молодости, завидуя подругам, пыталась хоть
как-то завоевать расположение мужской половины человечества. Склонная к полноте, изнуряла себя диетами и физическими упражнениями.
Старалась модно одеваться и рано начала пользоваться косметикой. Прибегала к сотням женских
ухищрений. Все попытки найти того единственного и неповторимого разбивались в дребезги.
После первого был второй, после второго
третий… десятый. Хороших мужчин становилось все меньше, а плохих, прошедших ее кровать и, не оценив по достоинству, — все больше.
Устроить личную жизнь не получилось,
а потому пришлось переехать в большой город.
Здесь поиски на раскинувшихся просторах мега-
полиса результатов вновь не дали. Все дело в том,
что Наташа относилась к категории женщин,
которых в Турции окликают по имени, и имя
ее было прямо в точку. Поэтому, когда окликали,
она отзывалась. Чему безмерно радовались местные аборигены, а соотечественники плевались.
Курортный роман с хозяином кальянной был
бурным. Ослепленная, пришедшей наконец взаимностью, видела только то, что хотела видеть.
А не то, что бизнесмен ходит в сланцах на босу
ногу. Вкальянной был один единственный кальян,
заправленный мутной непонятной консистенцией. А мебель, столы и стулья — пластиковые,
как в захудалом кафе Рязани.
Возвратившись в Пенаты, оказалось, что она
не может дозвониться до своего героя. СМС-сообщения тоже не дали результатов. Через некоторое время любимый все же нарисовался.
Естественно, у него произошло горе. Его обокрали. Украли телефон, ноутбук и все его сбережения. Он очень хотел к ней приехать, но на
это, естественно, нет средств. Любящее сердце
Наташи конечно же не оставило в эту трагическую минуту мужчину своей мечты.
И вот, полетели денежные переводы на телефон, ноутбук, на билеты ведь по счастливой случайности единственное, что у него осталось это
банковская карта. Беды ее заграничного друга
сыпались на него одна за другой, как из рога
изобилия.
Постепенно, наконец, пришло осознание, что
ее просто используют. Ее использовали как материально, так и физически, потому выработалась
устойчивая неприязнь к мужской половине человечества, к мужчинам как потенциальным демонам во плоти. После череды романов за границей
с местными ей улыбнулась, казалось бы, удача.
Она вышла замуж. Родила и зажила обычной
среднестатистической жизнью.
Но фортуна не дала насладиться долгожданными минутами семейного счастья. Мужчина
был женат. У него было двое детей дошкольного
возраста. И, разводясь с первой женой, он ушел
к Наташе не потому, что он ее безумно любил
и готов был перевернуть все в своей жизни,
а потому, что в той жизни ему постоянно твердили, что он тряпка, неудачник, баба и вообще
никому не нужен в этом мире.
Отчасти это было так. Мужичек, действительно, был слабохарактерный, депрессивный,
способный истерить и причитать, как женщина.
Чтобы как-то самоутвердиться в глазах первой
жены, он решился на самостоятельный шаг. Показать мол вот какой Я! Захотел — женился.
Наташа вскоре забеременела. А жизнь, хрясь,
и обухом по голове! Тяжелый развод с первой
женой. Раздел имущества до ложек и вилок. Алименты на двух детей. С работы уволили за жульничество с чеками на топливо. И вот, такое «приданое» упало на Наташины плечи. Постоянные
звонки с нервотрепкой от первой жены. Чужие дети
на выходные тоже легли на ее плечи дополнительным грузом. Муж ими, естественно, не занимался и заниматься не хотел в принципе (не мужское занятие). И она ждала выходные, как Иисус голгофы.
Помимо того, что на руках был собственный
грудной ребенок, нужно было смотреть за двумя
чужими малышами. Импульсивный и слабохарактерный муж вместо помощи мог только на них
орать и уходить из дома.
Первая жена оказалась далеко не дура.
Она прекрасно знала, куда и как надавить на его
незащищенные, слабые места. И она это делала
точечно и ювелирно. От чего жизнь новой ячейки
общества становилась невыносимой.
Изначально, она запретила горе-папаше
видеться с детьми. Начались долгие, изнурительные судебные тяжбы. Назаседаниях экс-жена доводила его до нервного тика, получая, как энергетический вампир, от этого удовольствие. А потом
присылала ему фотографии недвусмысленного
характера. То она в ванной с бокалом вина, то разрез ноги вплатье сидеальным педикюром, тогрудь
в прозрачном, шелковом пеньюаре. Письменные
комментарии были такого характера: «Смотри,
что ты потерял, неудачник», «Такого тебе больше
не увидеть никогда», «Можешь мастурбировать
на мое фото. На твою новую, коровообразную
жену вряд ли встанет». И он бесился, орал и истерил от своей беспомощности.
Самым больным ударом стало, когда ему разрешили видеться с детьми, пришла беда, откуда
и не ждали. Бывшая сделала ход конем. Она
не стала выделять положенное время для встреч,
а наоборот стала отдавать ему детей на все выходные. И не выходные тоже. В любое время, когда
ей нужно было куда-то уехать. Она просто приезжала к подъезду, выгружала детей, звонила ему
и уезжала. Такие поездки стали частыми и продолжительными. К подругам, в отпуск, за границу.
В итоге бывший муж наступил на свои
же грабли. Сначала судами добивался, чтобы ему
разрешили видеться с любимыми отпрысками,
а после уж и не знал, как от них избавиться, хотя
бы на какое-то время.
20 Новый брак стал трещать по швам. Постоянные ссоры и выяснения отношений стали закрепляться алкоголем. Это стало еще одним неприятным открытием для Наташи. Муженек оказался
запойным.
Лена была ее единственной настоящей подругой. Они были абсолютно разными, как внешне,
так и по характеру. Естественно, по сравнению
с красивой подругой она всегда занимала место
страшненькой подружки. Но им было комфортно
друг с другом. Всегда нужен человек-жилетка,
в кого можно поплакаться, высказаться. А для женщины это ох как бывает важно! Долгие годы они
дружили и делились всем сокровенным. Или почти
всем. Потому как некоторые вещи не хочется рассказывать, или вспоминать даже себе самому.
Наташа больше не могла находиться в одной
палате с этим невыносимым молодым альфонсом.
И она тихо, по-английски вышла, чтобы не расплакаться. Так ей было жалко подругу и обидно
за нее. Хотелось закричать и убежать. А главное, в ней все закипало, как масло на сковороде, и вот-вот готовилось полыхнуть адским огнем. Как все
это ей было знакомо и повторялось, как в плохом
кино, на протяжении многих лет.
От мужа второй день не было вестей. Найдя
его в поисковике контактов, машинально набрала.
Привычные гудки в ответ переполняли чашу терпения. Через несколько дней он приползет больной и жалкий. Будет умолять помочь, просить
прощения и валяться в ногах.
Забегая вперед, Наташа знала, что, как всегда,
простит его. Будет прокапывать это безвольное
существо и ставить компрессы на лоб. Примерно
месяц муженек будет как шелковый, любящий
и заботливый. Возможно, даже случится, что пропылесосит или выбросит мусор.
Семейная идиллия продлится недолго. На безмятежном горизонте появятся его дети, позвонит
бывшая жена, нарисуются приятели и все закрутится по новой. Скандалы, упреки, взаимное
недоверие и ложь.
Не зря говорят, что некоторые люди дают обещания ради удовольствия их нарушить. Наташа
будет верить, потому что каждая женщина мечтает быть обманутой. Данное высказывание
всегда ее бесило. Но на ум сейчас пришло почему-то именно оно.
Глава 4
Глупый смех — признак беспечности,
И от него так же болит голова,
Как и от болтовни захмелевшего.
Абай, 1891
— Вам плохо? Что с вами, голубушка?— старшая медсестра материализовалась из ниоткуда.
— Могу я у вас попросить стакан воды? —
ответила Наташа.
— Конечно, конечно и не только — затараторила Клавдия Ивановна. — Пойдемте-ка.
И, приобняв за плечи, с видом, не принимающим никаких возражений, повела по коридору
к себе в сестринскую. В комнатке все было стерильно и пахло антисептиком. На столе лежали
бинты и недоделанные салфетки.
— Вот, начала салфетки делать для перевязок.
Сама, все сама. Если не я, то кто? — она налила
с кулера воды и накапала туда каких-то капель. —
Вот, выпейте, это вам поможет. — Подмигнув,
добавила — если хотите, можно даже чего-то
и покрепче. Для сосудиков.
«Покрепче» пришлось кстати. Рюмка коньяка
теплом разошлась по телу, а к голове подступил
уютный туман.
— Пациентка вчера выписалась. Вот, отблагодарила за гостеприимство. Брать, конечно, нельзя,
но не брать благодарность тоже нельзя. Примета
плохая. Удачи не будет. Да и грех с нее не взять.
Это ж еврейцы, а с еврейцев нужно брать.
Наташа удивленно посмотрела на старшую
медсестру и сказала:
— Нет такого слова «еврейцы».
Клавдия Ивановна нисколько не смутилась
и выстрелила очередной глупостью.
 — Да хрен знает, как их звать. Все равно предатели! Предали они кого-то. Не помню кого,
но точно предали. А потому не люблю их.
«Чудны дела твои Господни!» — подумалось
Наташе. Вот как так происходит? Учится человек
десять лет в школе, потом медколедж или институт. А в голове опилки, как у Вини-Пуха. Ничего
не задержалось за все эти годы. Объяснять, что
не «еврейцы», а «евреи», а, тем более что такое
«холокост» или «антисемитизм» — абсолютно
неблагодарное и бессмысленное дело.
Они такими рождаются. Взрослеют, заводят
семьи и рожают детей. Живут в каком-то своем
узколобом мирке. Ломать эту броню глупо —
только тратить свое драгоценное время.
Наташе вспомнилось, как, когда она гостила
у родственников в Орловской области, они изумляли дуростью вопросов, такой, что поначалу
даже думалось, что они шутят. А нет! Оказалось,
что спрашивали серьезно. Какая в Башкирии
валюта? А приезжают ли к ним по загранпаспорту
25
и нужна ли виза? И это спрашивали люди, живущие в трехстах километрах от столицы нашей
Родины.
— Ну что еще по одной? А то захромаем. —
Воодушевилась Клавдия Ивановна.
Наташа чуть кивнула в ответ. Армянский
эликсир стал сближать женские души. Языки,
разумеется, развязались сами собой.
— Вы извините меня, Клавдия Ивановна.
Недавно я была с вами несдержанна. Навалилось
как-то все. Лена она хорошая. В личной жизни
ей только не везет. Нет пресловутого женского
счастья. Вернее, может и есть. Но скоротечное
имимолетное. Она замужем была шесть раз. Да-да.
Шесть раз. И все мужья, как правило, младше нее.
В каждого из них она влюблялась, как девчонка.
Холила их, лелеяла, пылинки буквально сдувала.
Я не скажу, что она безумно богата, но то, что
материально, ни в чем не нуждается это факт.
Свой дом, машина, небольшой, но собственный
бизнес. Все эти донжуаны, естественно, поль-
26 зовались всем этим, как своим. Самое интересное, они настолько готовы были унизиться, живя
за ее счет, что все до единого мирились с фотографиями мужей на камине. Да-да, — усмехнулась Наташа. — Все ее мужья стояли в красивых
рамочках на камине.
— Не может быть! — всплеснула руками медсестра. — Не может быть!
— Может-может, уважаемая Клавдия Ивановна. Вы думаете, на этом театр абсурда заканчивается? Оо, не-е-е-ет, — растянула Наталья
по буквам. — Она по девичьей фамилии Ершова.
По первому мужу — Широкова. Любила его как
сумасшедшая. Ну, знаете…Уси-пуси, да родной,
да мой хороший и тд. Тьфу! Вспомнить противно.
Короче, все ее мужчины становились Широковыми.
— Бог ты мой! — опять не удержалась медсестра. — Да как же так? Неужели такое может
быть? Ни один из них не воспротивился?
— Нет, голубушка. Ни один. Все спокойно
брали ее фамилию и жили, как ни в чем не бывало.

Ездили за границу. Фотографировались. Фотографиями занята вся стена в спальне. Лена и ее гарем!
Плесните-ка еще коньячку. Не мудрено, что все
эти отношения длились недолго. Три-четыре года
и очередной муженек сбегал. Да так сбегал, что
и следа не оставалось. Я всегда ей говорила. Остановись! Ну что ты творишь? Подбери себе сверстника или кого постарше. Живешь, как на вулкане. Ни будущего, ни стабильности. Родить и то
не смогла. Ведешь себя, как нимфоманка. Тебя
используют, как хотят, апотом бросают. Тыдля них
как трамплин в жизни. И сейчас вот опять очередной Артурчик нарисовался. Все время одно и то
же, одно и то же, как под копирку. Свалит сейчас
развлекаться в Германию. Она все оплатит и он
исчезнет. А она, как дура, будет сидеть и ждать
очередного принца. А годики то тик-так, тик-так!
Верит она в себя. Сядет, бывало, когда ее бросят
в очередной раз и твердит. «Он вернется, он вернется». А спустя некоторое время появлялся очередной проходимец. И она радовалась каждому
28 новому, как родному. На носу шестой десяток,
а живет, как стрекоза из басни. В паспорте печати
ставить некуда. Мужики-то все какие-то недоделанные. То охранник, то военный, то инструктор,
то альпинист. Ни одного интеллигентного серьезного человека. Юмор у всех салдофонский. Удивляюсь, как они ее до сих пор по миру не пустили.
Вроде жить в материальном плане даже лучше
стала. В долги что ли залезла? Путешествовать
стали чаще. Катает своих малолеток. С миром знакомит. — Наталья смахнула невидимую соринку
с коленей. Да так резко, что чуть не опрокинула
рюмки со стола. Потом опустила локти на стол,
закрыла лицо руками и зарыдала. — Твари!
Мужики все твари! Все до единого!
Клавдия Ивановна молчала. Она переваривала услышанное и не найдя, что ответить налила
еще по одной.
— За нас любимых!
И содержимое не чокаясь, провалилось
в пищевод медсестры.

Глава 5
Знак ГТО на груди у него.
Больше не знают о нем ничего.
С. Маршак
Лена прекрасно помнила, как все это началось. Тогда ей стукнуло 20 и жизнь, казалось,
только раскрыла новые возможности. Настоящая, самостоятельная, вырвавшись на свободу
из родительского провинциального плена, она
смогла, наконец, вдохнуть жизнь полной грудью.
Открылись двери нового, неизведанного мира.
Встреча с ним оказалась еще одним живительным глотком свободы. Звучит банально, но они
подходили друг другу как пазл. Даже не верилось, что такое возможно. То, чего не хватало
у одной, то с лихвой дополнял другой. Общность
интересов, ущемленное детство и одинаковый
взгляд на жизнь быстро сблизили их. Поначалу,
его колючий юмор с нотками цинизма и сарказма,
30 граничащий с толикой грубости и хамства, был
ей неприятен. Но то, что он так вел себя со всеми,
ей стало нравиться.
Лена не любила людей. Эти толпы баранов
в очередях. Эти вонючие и неприятные люди
в маршрутках. Невоспитанные, галдящие дети
у невоспитанных родителей. А главное, грубые,
твердолобые люди.
Она не была противницей рода человеческого.
Неприятие у нее вызывали люди с низким культурным и духовным уровнем. В этих плебеях раздражала их неопрятность, заносчивость и нечистоплотность. Работа ее была связана с огромным
потоком людской массы. И это все приходилось
пропускать через себя, как губке. Человеческая
жадность, откровенная тупость, невоспитанность
плотно обнимали сферу ее профессиональной
деятельности.
Получив обыкновенную толику проклятий
и оскорблений, ей хотелось лететь домой. В свою
маленькую, но уютную квартирку. В свитое ее умелыми и заботливыми руками гнездышко.
Туда, где он. Туда, где можно скинуть с себя груз
и смыть всю грязь прошедшего дня. Созданный
ими мирок был островком уединения, покоя
и гармонии среди бушующих волн океана человеческой канализации.
Круг друзей был тоже невелик. Но друзья
были настоящие, не фальшивые застольные.
С такими не нужно притворяться или следить
за тем, что взболтнешь, а потом пожалеешь. С кем
можно расслабиться и быть самим собой.
Свадьба была очень скромной по сегодняшним меркам. Не было пышной церемонии с неадекватным тамадой и такими же неадекватными,
упившимися гостями. Не было сцен с выкупом невесты. Просто расписались в ЗАГСе, без
рвотно-рефлексных речей про семейную лодку
от регистратора брака. Немного посидели небольшой компанией в уютном ресторанчике и улетели в Санкт-Петербург. Финансы на тот момент
не позволяли медовый месяц за границей, но это
было не важно. Впереди была вся жизнь. И они
знали, что наверстают все с лихвой.
Желание повидать мир и увидеть как можно
больше стран, стало еще одним кирпичиком,
укрепляющим их союз. Питер был прекрасен.
Он влюбил в себя с первого взгляда. Казалось,
не было уголка, куда бы ни ступила их нога.
Но чем больше они там находились, тем больше
он раскрывался. На какие-то дома, памятники
или события приходилось взглянуть совершенно
иначе, чем это было в начале знакомства с ним.
И эти перевоплощения и открытия были для них
чем-то объединяющим, принадлежащей только
им одним, истиной.
В гостиницу молодожены возвращались
только за полночь, а когда и позже. Уставшие
падали на кровать, но уже накидывали маршрут
на завтра. Так много им хотелось увидеть.
Они были молоды, сильны, влюблены,
а планы на будущее были так реальны и достижимы. Лена мечтала увидеть Прагу. А потому следующий отпуск было решено запланировать
в Чехию. Тем более, что рядом находились и другие европейские страны. При наличии Шенгенской визы, используя Прагу, как место базирования, появлялась возможность их посетить.
Поэтому, уплетая полюбившиеся чебуреки
в кафе, они планировали поездку в Чехию. Вернувшись, домой они часто вспоминали чебуречную
Ленфильма. Вечерами, валяясь в постели, любили
смотреть фильмы с Моникой Беллуччи. Она была
хороша. И Лена даже однажды сказала, шутя:
— Беллуччи — единственная женщина
на Земле с кем я официально разрешаю тебе переспать. Если б была возможность, я не думая переспала с ней сама.
Это стало притчей во языцех их семейной
жизни и поводом подначивания друг друга.
В Прагу они так и не попали. Был Тайланд,
Доминикана, Шри-Ланка, ГОА. Чехия теплилась
в их сердцах и, казалось, осталось только дотянуться до нее рукой. Но осенью мужа не стало.
34 Последний год его жизни превратился в ад.
Он долго болел. Бессонные ночи выматывали
их обоих. Временами он лез на стены от боли.
Дорогостоящие лекарства давали лишь временное облегчение. Во времена таких затиший удавалось выбраться за город к их старому товарищу.
Там на его любимом диванчике под вишней
с синим томиком Мопассана муж на время становился таким же как прежде. Несмотря на запреты
врачей, он мог позволить себе немного любимого
Курвуазье. И временами в такие моменты казалось, что он выкарабкается. Но болезнь победила.
Ее мир перевернулся в одночасье. Затянувшаяся непогода монотонно барабанила по подоконнику осиротевшей квартиры. Кап-вдова. Кап - одна. Кап-кап-кап. Закутавшись в плед и поджав
ноги, Лена пустыми глазами смотрела в окно
осени. Осени ее жизни. Ее планов и ожиданий.
В памяти хроникой всплывали картинки. Вот муж
курит на балконе, пепел случайно падает на пол.
Он виновато смотрит и пожимает плечами.
35
Вот он сердится, что она дала ему не его вилку.
А она ворчит, какая разница, чем есть!? И он отвечает, что не было бы разницы, жил бы с другой.
Господи! Господи, какая вилка!? Был бы он только
жив… Она бы нашла сотню таких вилок.
Бывало, ночами Лена часто сердилась из-за
того, что он прижимал ее к стене и закидывал
на нее ногу и руку. Теперь же она просыпалась
от того, что спине становилось холодно. Отсутствие ночных, как она называла «клещей», перевоплотилось в чувство незащищенности.
От таблеток депрессия только усиливалась.
Все будущие планы были связаны только с ним.
И вот его не стало, а значит, померкло и будущее. Растворилось печено вепрево колено, черный козел и такие ими желанные баварские колбаски на Вацлавской площади. Мечты, это были
их планы, рухнувшие вместе с Карловым мостом
и собором Святого Вита.
На выручку пришла старая подруга. Зная
Лену, как саму себя, Наташа предложила сле-
36 тать на выходные в Питер. Развеяться, просто
погулять по городу, прокатиться по Неве. И Лена
согласилась. Эти места девушке были дороги.
Она любила этот город. Они…его любили.
Кафе Ленфильма в эти часы было немноголюдным. Присев с Наташей за столик у окна,
она закрыла глаза. Мозг импульсами выдавал
атмосферу заведения. Запахи, звуки. Все ярко
всплывало в памяти и ложилось жирными мазками красок.
Играла современная музыка, в последнее
время слышавшаяся повсюду. «Я ломаю руки,
я ломаю губы. Я ломаю твое тело насквозь». Впервые Лена осознала глубину этих строк. То, чему
она не предавала значения в этой песне, вдруг
обросло каким-то смыслом. Странно, как эта
ширпотребная молодежная песня с навязчивым,
однообразно повторяющимся текстом, вдруг преобразилась. Как говорится, «чудны дела твои…»
— Сырный чебурек с грибами, латте и шоколадный фондан моей девочке. А мне — с мясом и ноль тридцать три Невского. — Воспоминания
предательски выстреливали в самое сердце.
Она открыла глаза. Подошедший официант
буднично произнес:
— Сырный чебурек с грибами, латте и шоколадный фондан, — выставляя все это буднично
на стол.
— С мясом и ноль тридцать три для молодого
человека, — произнес он, выставляя чей-то заказ.
Лена побелела. Она пыталась что-то возразить, но голос предательски пропал. Подруга, напротив, спокойно осмотрев парня с ног
до головы, холодно произнесла:
— Любезный, мы только что присели за столик и ничего заказать еще не успели. И молодого
человека, как вы могли заметить, если бы были
повнимательнее, в нашей сугубо женской компании не наблюдается.
Но официант уверенно произнес:
— Молодой человек, сделавший заказ, курит
на улице. Он сказал: «это мне и моей девочке, а ее
38 спутница закажет сама». — он повернулся к Наталье. — Слушаю вас. Вы готовы сделать заказ?
Лена вскочила, как ужаленная, опрокидывая
тарелки на пол. В долю секунды оказалась перед
дверью, ведущей на улицу. Резко дернув ее на
себя, она вылетела во двор.
Спиной к ней стоял молодой человек. Черные
«скетчерсы», обычные джинсы, легкая ветровка
военного образца. Это то, что девушка успела
заметить. А еще он курил.
До него было каких-то два шага, но ноги подкосились сами собой. Земля поплыла из-под ног,
и она полетела в какую-то бездну. Внешний мир
перестал существовать. Стало темно. Откуда-то
издалека, слышались встревоженные голоса.
Кто-то подхватил ее на руки, все закружилось.
В голову почему-то пришли строки Льюиса
Кэрролла. «Алиса все падала, падала, падала»…
Казалось, этому падению нет конца. Далее
до нее стало доходить, что она никто иная, как
сама Алиса. Ей непременно нужно было догнать
Белого Кролика, который почему-то курил. Зачем
его нужно было догонять, она не понимала. Но то,
что догнать необходимо, было без сомнения.
Потом появилась голова Наташи. Она была
огромная и не имела туловища. Лена силилась
разобрать истину морали, идущей из этой головы.
Но так и не поняла, про какой яд и про какую-то
банку Наташа несла околесицу.
Чем-то, казалось, очень холодным прыснули
в лицо. Девушка медленно открыла глаза. Пришло осознание происходящего. Голова ее покоилась на чьих-то коленях. Мужская рука прижимала что-то холодное и мокрое к ее лбу. Обуви
на ней почему-то не было, а пуговицы на блузке
расстегнуты до живота.
— Ну вот и хорошо, — услышала она незнакомый мужской голос у самого лица.
— Это обморок. Такое бывает. Сейчас станет
лучше, моя хорошая.
В интонации, безусловно, были очень знакомые нотки. Но этого не могло быть. Она ведь не сумасшедшая. Хотя сомнения начали ее обуревать и в этом. С этим нужно было заканчивать,
и Лена с любопытством посмотрела незнакомцу
в лицо. Тогда это был первый раз…Самый первый.

Глава 6
На радость или на беду, а?
В реальности или в бреду я?
Словно без моря на берегу,
То ли летаю, то ли бегу.
Нигатив «Невесомость»
Это был первый раз. А за ним второй, и третий, и четвертый… Его голова покоилась на излюбленном месте— на ее бедре. Все было так же, как
и прежде. Она запускала свои красивые пальцы
в его волосы. А он уже привычно играл пальчиками ее ног.
—Щекотно, — как и прежде она засмеялась
и одернула ногой.
Телевизор в номере питерского отеля монотонно что-то бубнил про пенсионную реформу.

Произошедшее не укладывалось в ее сознании.
Она достаточно много читала. Много училась,
повышая периодически свою квалификацию.
И всегда считала себя образованной и интеллектуально подкованной. Но то, что творилось
сейчас в ее голове, можно было сравнить только
с окрошкой. Разум твердил — это невозможно,
а сердце радостно сжималось, уверовав в обратное. У нее в ногах лежал совершенно незнакомый
мужчина. Несколько минут назад она отдавалась
ему так же страстно и без остатка, как когда-то
своему мужу.
Вначале ее тело безудержно сопротивлялось этому молодому, чужому организму. Движения были скованными и осторожными. Лена
с недоверием и опаской впускала в свой сокровенный мир притаившуюся неизвестность.
Ей казалось, это граничит с грехопадением. Было
что-то постыдное и унизительное в этом. А еще
было страшно за свои необдуманные действия.
Но незнакомец знал ее тело как свое собственное.
Знал, что ей нравится и как. Это чувство двоякости приносило странные, неведомые, постыдные
и, в то же время, приятные ощущения. Лена была
вынуждена поднять белый флаг. И то, что было
дозволено только мужу, было дозволено, уже без
сомнений, этому незнакомцу.
Постепенно привкус стыда стал отходить
на второй план. Это был он. Безусловно он. Ипусть
это лицо было чужим. Чужими были и руки, бесцеремонно сжимавшие ее грудь и бедра. Чужая
часть тела внутри нее сильными толчками заставляла отдаться без памяти этому изголодавшемуся
зову природы. Казалось, она видит себя со стороны, подобно картине Бориса Вальехо. Девушка
находилась в пасти дракона. А язык оплетал
ее ноги и устремлялся проникнуть в ее лоно.
Божье проведение или игры Демона? Все стало
безразличным. Тело непроизвольно изогнулось,
а бедра с готовностью приподнялись в стремлении навстречу. И когда точка безумного полета
достигла своего пика, она взорвалась тысячами невидимых импульсов блаженства своего воспарившего тела.
Он! Он! Это мог быть только он. От этого
открытия пришли, наконец, спокойствие и умиротворение. Умиротворение женщины, жены. «Вернулся! Кем бы он сейчас ни был. Он вернулся!
Нашел меня, и я снова жива. Пусть меня осудят люди. Будут плеваться ядом за моей спиной,
и судачить по углам. Мне параллельно на них. Кто
они мне? Зачем кому-то что-то объяснять? Чтобы
сочли меня сумасшедшей нимфоманкой?»
Господь забрал и вернул самое дорогое в ее
жизни. И она, понимая цену этому дару, бережно,
боясь затушить этот тлеющий уголек, укрыла,
заслонила собой эту тайну от бушующих ветров
из вне. Оградила от всего мира.
Подобно фанатичному коллекционеру, скрывающему украденный шедевр, она любовалась
своим незаконным приобретением. И оно принадлежало только ей одной. Лена наклонилась
над его лицом.
— Почему ты вернулся ко мне?
Мужчина, медленно и сладко потянувшись,
произнес, смеясь:
— Любовь выскочила перед нами, как из-под
земли выскакивает убийца в переулке, и поразила
нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!
— Мастер и Маргарита, — задумчиво прошептала девушка.
Он медленно кончиками пальцев коснулся
ее щиколотки. Рука плавно скользнула по ее гладкой ноге, бедру, проникая во все углубления
и повторяя изящные изгибы ее округлостей.
На минуту задумавшись, он стал припоминать как
все это началось, стараясь воспроизвести хронологию событий. Сначала был сон…
Он бежал по полю военного аэродрома.
Эскадрилья боевых МиГов медленно, в серебряных отблесках солнца, выруливала на взлетную полосу. Его самолет был самым последним.
К окошку кабины была приставлена длинная, неуклюжая стремянка. Он опаздывал и раздумывать
о безопасности восхождения было некогда. Когда
он быстро взобрался на высоту двухэтажного
дома, понял, что лестница выше кабины самолета. Нужно было прыгать под неудобным углом
в открытый люк, где уже сидел командир. Впереди стоящий, МиГ тронулся, и отставать замыкающему было нельзя. Незакрепленная лестница
предательски покачнулась под ногами, и он полетел вместе с ней на бетонное покрытие аэродрома.
Высота была приличная.
Дальше сон в памяти протекал рваными
отрывками. Вот он залез, наконец, в кабину воздушного судна. Закрывая люк, удивился, что
он сделан из фанеры и защелкивался на обычный шпингалет как в туалете. Лобовое стекло
было изготовлено из оргстекла и держалось коекак по углам на алюминиевой проволоке. В щели
пробивался солнечный свет. Командиром воздушного судна оказался глава Чеченской Республики
Рамзан Кадыров. Он сидел в тапочках на босу ногу
по-турецки и кричал в манипулятор о готовности
к вылету. На ремне висела переносная милицейская радиостанция «Виола» времен Советского
Союза. Глава Чечни пояснил: «Такая совдеповская
связь необходима, чтобы америкосы не засекли».
Пришлось любопытства ради поинтересоваться: «А америкосы знают на каком самолете
он летает?» Тот утвердительно кивнул головой.
Тогда подумалось: «Это конец!» Самолеты колонной тронулись друг за другом. Но, оказалось, катились не по взлетной полосе, а по обычной проезжей дороге города, заполненной автомобилями.
— Для маскировки, — пояснил Кадыров.
Проезжая пешеходный переход с людьми,
я закричал:
— Дети! Рамзан, дети! Осторожно!!
На этом сон обрывался и возникал другой.
Кабина самолета превратилась в городскую квартиру. Кадыров сидел за столом с помятым лицом,
как после пьянки. Я сидел на диване, а рядом
валялись женские кружевные трусики. В комнату вбежала, как фурия, его жена. Женщина кричала и ругалась на чеченском. Как ни странно,
я понимал, о чем она говорила. Ты изменяешь
мне! Для всех правоверный мусульманин. Хадж
в Мекку совершил. Пример для подражания.
Многодетный отец. Безупречный семьянин. А на
самом деле обычный похотливый кобель. Она
вырвет его бороденку. Заметив женские трусики
на диване, женщина накинулась на него с кулаками. Мне пришлось вмешаться и убеждать, что
трусики мои. Вернее моей знакомой, с которой
я провел здесь ночь. Рамзан, моментально сообразивший спасительный сценарий, украдкой
мне подмигнул. А после стал выговаривать мне за
то, что я устроил в его доме притон.
Проснувшись, долго не мог понять, где нахожусь. Квартира, мебель… все было мое, и в то
же время, появилось ощущение, что я не дома.
Я не знаю, как это объяснить.
На экране будильника было 6 утра. Через час
нужно было вставать и мчаться в часть. К 9ти
развод личного состава. По плану проходили
большие дивизионные учения.
Мое подразделение отвечало за боевое охранение колонны. Накануне начальник штаба
отчитывал весь вечер офицерский состав за подготовку учебного выхода. На учениях должны
были присутствовать командующие округов
и какой-то чиновник из Москвы. По большому
счету, это была обычная показуха.
Мне заранее уже было известно, что колонна
возле частного сектора нарвется на засаду боевиков. Мое боевое охранение, как и положено,
занятиям по тактике, будет двигаться впереди
авангарда на расстоянии 300 метров. Создавая имитацию бурной деятельности, будет шерстить, как гончие псы, заросли, лесные участки
и отдельно стоящие здания. На подходе к свинарнику один изразведчиков подаст условный сигнал.
Боевое охранение заляжет. Мы выявим огневую
точку в здании и уничтожим пулеметчика. Фланговым подразделениям охранения тоже скучать

не придется. Прочесывая свои участки, им нужно
будет найти кукушку. Место лежки снайпера им,
естественно, тоже будет известно.
Оставалось только красиво сыграть свою
роль. Личный состав подразделения, как говорится, был проинструктирован до слез. Время
от времени приходилось кидать эту халтуру
в пасть ненасытному генеральному штабу армии.
Должны же были они хоть иногда отрываться
от кожаных кресел и чувствовать себя нужными.
Постоять в наполеоновской треуголке на пригорке. Дать, так сказать, пару дельных советов.
Да и как получать новые должности в отрыве
от земли с солдатиками? Необходимо разделять все сложности армейской жизни с личным
составом. Вот они и разделяли. Дословно. Одни
в солдатской столовой перловой кашей, а другие
в бане с шашлыком и девочками.
— Так вот, тебе это, наверное, не интересно.
— Нет-нет, — взмолилась Лена. — Продолжай, пожалуйста, я хочу все знать.
 — У меня было обычное детство. Как у всех
детей Советского Союза. Я был единственным
ребенком уродителей. Они старались дать мнехорошее образование. Жили не бедно по меркам того
времени. Отец был дипломатом и часто мотался
в загранкомандировки. Поэтому у меня единственного из класса были настоящие джинсы и видик.
Родители мечтали пристроить меня винститут международных отношений. А мне хотелось другого.
Я хотел добиться всего сам. А потому, пойдя вразрез с мнением своих близких, ушел в армию. Отец
и мать перестали со мной общаться и надеялись,
что сын образумится и вернется в родное гнездо.
А сын прошел две чеченские войны, потом судьба
закинула еще в пару горячих точек, и я дослужился до капитана. Своей семьи так и не создал.
Кому нужен такой муж? Неделя дома, полгода
на боевых. Вернется живым или в цинке? Работы
в то время хватало. Командировки были частыми
и такими, от которых у нас обычно открещиваются
в случае провала. Платили прилично. И по меркам

одинокого холостяка, живущего на обеспечении
вооруженных сил, скопил приличное состояние.
Жилье казенное. Питание казенное. Обмундирование казенное. Зарплата офицерская плюс боевые плюс наградные и премии. Лет через 5 меня
вызвали в Москву телеграммой. Умерли родители.
В какой-то из командировок в африканской стране,
подхватили инфекцию. Отца я успел еще застать
живым в больнице, а маму нет. Об этом, извини,
рассказывать не хочу. Похоронив родителей, стал
наследником огромной квартиры в сталинской
высотке, дачи в Подмосковье и годовалого BMW.
Плюс на Сберкнижке лежала приличная сумма
на мое имя.
Лена с нетерпением капризной девочки закусила нижнюю губу. Большие глаза говорили:
«Если не продолжишь, я умру». Он обхватил
ее шею и запустил пальцы в густые русые волосы.
Так, как она любила. Девушка закрыла глаза
и потянулась, как довольная ангорская кошка,
от удовольствия.
 Глава 7
Такова уж человеческая натура: мы никогда
Не видим своего положения в истинном свете,
Пока не изведаем на опыте положения еще
Худшего, и никогда не ценим тех благ,
Какими обладаем, покуда не лишимся их.
Даниэль Дефо
По святцам, как и положено у староверов,
его нарекли Савватий. Сколько достоверно этому
деду было лет, одному Богу известно. Субъект он,
конечно, был весьма колоритный.
— Имя без толку нельзя менять: по книге оно
дадено и веками испытано, — пояснял дед, когда
разговор заходил об именах.
Жил он бобылем. Семья, жена и дочка,
сгорели в избе лет 20 назад. Это была, по всей
видимости, крайне скверная история, о которой
он предпочитал не вспоминать.
— У бабы недостатку нет. А вот особенности
есть. От того мужик ыщит в ней женской ласки
и чего-нибудь пожрать.
53
Вся речь его была заковыриста и с особой
перчинкой. Встанет вдруг, будто что вспомнил
и на тебе, хоть записывай.
— Как говорится, может все и проходит,
а кое-что, глядишь, и зацепится. Ежели с будущим проблемы, проживем и со славным прошлым. Шибко грамотный люд у вас в городе.
А Бога в головушке не сыщыш. Ошалевши
нехристи. Ты солицы то не жалей. Сыпь пуще.
Рыба лишнего не возьмет. А вот недосол в яму
лисице достанется. И в кадь поплотнее клади.
Шибче будет, ладно. Читать, писать меня в дому
научили. Того и хватит. В городе не жить. Это там
надо. А тут работа несложная. Все своим трудом,
своим хозяйством живешь. Профессия не нужна.
Ишь морсится как, но ничаго дождик обложной. Стороной пройдет. Все должно быть свое.
Не мирское, — продолжал Савватий. — А слабину дашь, молиться нужно Господу нашему.
За грехи. Когда молишься, всегда легче становится. Он поможет и простит, ежели молиться
54 слезно. Главное, сохранить себя от прелестей
змеиных. Потому и лампу твою утопил. Спички
тоже бесово. Раньше у христиан крепких всегда
лучина была, а лампа это роскошь. Бог велел
человеку страдать и трудиться.
Савватий огладил крепкой, огромной ручищей седую, густую бороду и задумался. Рваная
серая рубаха была облеплена мошкой. И что удивительно насекомые не садились на открытые
участки тела.
— В скорости сам все узнаешь. Раз тебя ноги
ко мне привели. Это знак.— Старец достал, висевший на шее, без Иисуса крест и поцеловал. —
Бог решил прибрать тебя, значит нужно подготовиться при жизни. Гроб выдолбить из кедра.
Одежду сшить заранее. Я научу.
Впервые Артур встретился с дедом Савватием
несколько лет назад. Будучи в составе спецподразделения горных стрелков. В их курс выживания входило преодоление стокилометровых девственных диких лесов тайги.
Нужно было освоить навыки ориентирования
на местности, преодоления рек и крутых скал.
Тайга на тот момент для полноценного питания была не готова. Ягод и грибов еще не было.
А одним из условий учений было обеспечить
себя пропитанием самостоятельно. Как пошутил
ротный, на «подножном корме».
И, чтоб жизнь не казалась сахаром, было принято решение десантироваться именно в такой
голодный сезон. Оставалось найти только проводника. И с этим сразу же нарисовались проблемы.
Жившие в этих местах староверы ни в какую
не хотели идти на контакт. Бабы и девки, завидев военных, отворачивались, пряча лица в платок, или же попросту разбегались, как зайцы.
Мужики встречали угрюмо и на вопросы отвечали неохотно. Чужаков здесь не любили и относились к ним настороженно. Назревал срыв
всего мероприятия. Вот тут и вызвался помочь
их немногочисленному отряду дед Савватий.
Он единственный кто не чурался незнакомцев. Держался спокойно, но довольно открыто.
Внимательно осмотрев бойцов с ног до головы,
сухо заявил:
— Слушаться меня будете, как отца родного.
Один сержант перебил и спросил:
— А если нет, то что?
— Сдохнешь, — ровным голосом ответил
дед Савватий.
Воцарилась гробовая тишина. Только сейчас до них стало доходить, что поход намечается
не прогулочный. Птички, солнышко и лес таят
в себе не только сказку природы. Савватий прожил в этих местах всю свою жизнь. У него никогда
не было «пачпорта» (как он говорил). Не имел
ни телевизора, ни радио. Жил обособленно. Охотился в тайге и ловил рыбу. Он знал лес, а лес знал
его. Он был свой.
Вертолетом их доставили в Усть-Ужеп.
А оттуда уже на своих двоих вдоль берега малого
Енисея. Проводник, несмотря на свой преклонный возраст, оказался настоящим крепким орешком. Все делал не спеша, чинно и в то же время
не все успевали за ним угнаться.
Через несколько дней после выхода, он освоился и не гнушался даже отвешивать нерасторопным элитным бойцам подзатыльники. На него,
впрочем, никто не обижался. Потому как все было
по делу. И слова его были не пустыми.
Когда, однажды, нарвались на медведицу
с медвежонком, только благодаря ему и его навыкам посчастливилось избежать трагедии. Он учил
как ориентироваться по звездам и солнцу, мхам
и муравейникам. Оказался превосходным травником. Показал, как охотиться на зверя и ставить
незамудреные ловушки и силки, какие тропы
избегать, а какими смело идти, как не замерзнуть
ночью и развести огонь без спичек.
Все это происходило ненавязчиво. Как-то
по-житейски, между делом. С неподражаемым
только ему юмором и оборотом речи пожившего
человека. Его полюбили как родного, несмотря
на колючесть и нелюдимость.
58 — Не буду я жрать ландыши! — возмущался
один из бойцов. Савватий терпеливо слушал нерадивых учеников, а потом настаивал:
— Да ты сначала понюхай. Чуешь, чем пахнет? Это колба. Диким чесноком еще зовут или
медвежьим ухом в старину кличали. В салат
хорошо или в суп. Рыбу запекать хорошо, мясо.
Глисты заведутся, дык оно самое то. Прям так
можно есть, сырой. От кишок помогает. От кашля
настоечка исцеляет. Радикулит, ушибы заживляет.
Медведь то не дурак. За зиму отощат и вылазит
по солнышку. Вот на ней, колбе, и пасется. Силы
восстанавливат. Полезна трава то божья.
— Тсс бесы. Не шумите. Щука— хищник одинокий. У каждого свое место излюбленное. Там
и засаду устраивает. Сейчас самый нерест у них.
Это единственный раз, когда они в стаи сбиваются. Самка идет, а рядом 2-3 самца охаживают.
Бойцы, боясь пошевелиться, лежали на выступающем береге над водой. Мелководье заросло
речными водорослями, и они пристально вглядывались в прозрачную речную гладь. Вдруг дед
поднял руку:
— Тсс! Туточки она, бестия.
Все притаились, но на поверхности было плоско и ни единого круга или всплеска. Шли минуты,
казавшиеся вечностью. И вдруг на отмели что-то
булькнуло:
— Ищет место, где брюхом тереться удобнее.
На траву выметать старается. — Пояснил дед.
По воде пошел круг. Она появилась неожиданно,
хотя ее и ждали. Один из бойцов не удержался
и крикнул:
— Вот она!!
За что и получил тут же от товарища по оружию в печень. Рыбина оказалась килограмм на
10. Уха сказочным запахом дополняла одинокую
ночную поляну посреди загадочного, живущего
своей жизнью леса.
Уху Савватий варить никому не позволял. Сам
разрубал и укладывал сначала голову затем плавники и хвост. Вода, лучок, соль, лаврушечка…
60 минут 20 покипит и готово. Рецепт, казалось бы,
не хитрый, но такого божественного аромата
добиться удавалось только деду Савватию.
— Эх, сюда бы вязиги накромсать еще, вы бы
вместе с ложками все сожрали, — приговаривал
дед. Уставшие молодые организмы были готовы
и камни есть, а от такой царской ухи они были
вдвойне в восторге. Когда, поставленная командованием, задача была выполнена, пришло время
расставаться. Все прощались с дедом, как с родным человеком. Многие стали упрашивать его
приехать к ним в гости. На что он в своей манере
сплюнул в сторону и произнес:
— Только тютелька-в-тютельку прискорбный
труд будет. Только тогда по господням ступням
попадешь и по господням ступням пойдешь.
А после каждого обнял и каждому что-то сказал. Меня же отвел в сторону и ошарашил:
— Глаз нехороший вижу у тебя. Беда у тебя
на плечах. Хуже ежли будет, вертайся сюда.
Может, Бог даст и управимся.
И я вернулся.
Зимой иосенью вэти места подорогам непроехать. Непролазная тайга, как Бермудский треугольник, поглотила меня без остатка. Я жил на глухих
лесных заимках деда Савватия. Охотился, ловил
рыбу. Убогие хижины были моим домом. Дед, как
мог, отпаивал меня травами и, возможно, продливал жизнь. Эта река, лес стали моим вторым домом.
— Муксун — очень нежный. Солить эту рыбу
нужно быстро. И, как можно быстрее, — в ледник.
Днище бочки погуще солью то сыпь. Вот, теперь
выкладывай рядком. Поверх еще сыпь, таперече
еще ряд и так доверху. Прижмешь доской и груз
накинь, чтоб рыба сок дала.
Дед Савватий закончил чинить снасти и давал
последние задания. Ледник мы приготовили еще
с зимы. Вырыли яму под бочки, потом обложили
их льдом и густо засыпали древесными опилками. Сам ледник тщательно укрыли. В тот же год
я впервые выдолбил свой первый облас. Первый
блин, как говорится, получился комом.
Борта лодки были толстоваты, кривы и зауженные концы получились не очень-то и зауженными. Зато следующий облас радовал глаз. Ствол
осины уже был выдолблен на славу. Сердцевина
выработана тютелька в тютельку. Толщина бортов была чуть меньше спичечного коробка, так,
что обходя пороги, я легко переносил ее на себе.
Чувство близкого и неизбежного конца
повлияло и перевернуло все мое самосознание.
Ступив на край бездны, я по-другому стал относиться к окружающему миру, отсеял всю шелуху
и фальшь внешней жизни. Те ценности и материальные блага, за которыми гналось все цивилизованное человечество, абсолютно потеряло свою
значимость. Они стали бесполезными и ненужными. Здесь никто не мог предать или обмануть. Говорили, что думали, не юлили хвостом
и не льстили. Все называли своими именами.
Не нужно было гнаться за модой и новой дорогостоящей моделью телефона. Впервые в своей
жизни я вдохнул полной грудью настоящей,
непритворной свободы. Где-то шли войны и цветные революции, росли цены на бензин и продовольствие, поднимался НДС и увеличивался
пенсионный возраст. Как все это было далеко
и ничтожно теперь.
В эти места веками не заглядывал человеческий прогресс. Это было самой большой ценностью этого глухого таежного рая. Создатель
сыграл со мной злую шутку, но за это наградил
в конце короткого пути тем, что другие не постигнут за всю свою продолжительную жизнь; —
состоянием покоя и удовлетворения органиченным существованием с окружающим миром.
— Как меня не стало, я не помню. Думаю,
Савватий похоронил меня в выдолбленном мною
гробу. Это был мой третий раз…Третий раз, когда
меня не стало … Непостижимым образом я умирал и снова возвращался к жизни, но в облике
другого человека, с другой биографией, и до юношеских лет жил своей жизнью, ничем не отличающейся от других. И вдруг на каком-то этапе
приходило озарение, что у меня была другая,
настоящая, а не эта фальшивая жизнь. Я вспоминал все то, что было мне когда-то дорого, а, главное, ее — любовь всей моей жизни. Бросив все,
я возвращался к жене. Обретя друг друга, долго
насладиться новой жизнью, к сожалению, нам
не удавалось. Через два-три года мне снова становилось плохо, и этот процесс было не остановить.
Глава 8
Кто оживит кости, которые истлели?
Оживит их тот, кто создал их в первый раз.
Он ведает о всяком творении.
Сура «Йасин» аяты 77-79, Коран
Лена была в белом домашнем халатике, прекрасно облегающем ее аппетитные формы. Грудь,
бедра и узкая талия дорисовывали полноту скрытой под материей красоты. Запах оладий из кабачков приятно тревожил обоняние. Накладывая
прямо со сковороды на его тарелку румяные, поджаренные оладушки, она спросила:
— Что еще подать, мой господин?
— Ничего не нужно, — произнес новоиспеченный муж, накладывая сметану из банки.
— Мммм…вещь!, — воскликнул удовлетворенно молодой человек, уплетая кулинарный
шедевр жены.
— Ты расскажешь, что было дальше?
— Да рассказывать, в принципе, больше
и нечего. Я проснулся, собрался в часть и вдруг
понял, что я это не я. У меня другое имя, другая
фамилия, другая работа, чужие друзья. Как будто,
прожив 25 лет в коконе, с меня резко спала пелена.
И все, что было — садик, школа, армия, первая
юношеская любовь — все было не настоящим.
Какой-то черновик жизни. Набросок. Я вспомнил
свою первую жизнь, тяжелые последние месяцы,
больничный запах палаты и твое серое лицо в слезах. Прости, что тебе пришлось пройти весь этот
ад. Обещаю, такого больше не повториться.
В тот жедень яуволился. Иэто наканунеобщевойсковых учений. Командир полка обещал уволить меня по статье и разжаловать до прапорщика. Мне оставалось только смачно послать
его на три, известные всему миру, буквы. Потом
продал квартиру, оставшуюся мне после родителей, и дачу. Это заняло некоторое время. Его
я потратил на поиски произошедшего со мной.
Но об этом позже. Больше меня ничто не держало
и я рванул к тебе! До дома ехать около 20 часов,
этого времени было достаточно, чтобы поразмыслить и привести голову в порядок. До последнего я боялся, что ошибаюсь. Вдруг это мое
воображение сыграло со мной такую идиотскую
шутку. Пару лет назад словил контузию в одной
из своих командировок. И врач говорил, последствия ее могут быть разными, проявления гораздо
позже полного выздоровления. Поэтому, подходя
к нашему дому, готов был сойти с ума. Что если
это не так? Сердце чуть не крякнуло второй раз.
Но дом оказался тот же: подъезд и лестничная
площадка, даже надписи на стенах я вспомнил
наизусть. И все было наяву. Я стучал в дверь так
как знала только ты. И совершенно даже не подумал, как ты меня воспримешь. Потому, что ощущал и воспринимал я себя тем, кем был когда-то.
Слава Богу, тебя не оказалось дома. А то, не удержавшись, схватил бы тебя в объятья незнакомый
мужик, и доказывай потом полиции и психиатру,
что я не слон. Соседка сказала, что ты улетела
в Питер. Где тебя там найти я знал.
Лена слушала рассказ внимательно, и не перебивала, хотя это ей было и несвойственно. Молодой человек, заметив это, спросил дурачась:
— Аль не по сердцу я тебе, девица, пришелся?
Ежели морда крива, так скажи, не кручинься!
Не боишься второй раз вдовой остаться?
— Идиот! — накинулась девушка и дала ему
смачный подзатыльник.
— Контузия! Не забываем про контузию! —
притворно взмолился он.— Да и про мозг не забываем. Там расстройство какое-то, раз вернулся
к тебе. Хочешь открою рецепт самых вкусных
оладий из кабачков?
— Рискни, — надула губки девушка.
— Рецепт прост, как ивсе гениальное наЗемле.
Берешь кабачок, муку, яйца, соль по вкусу и жену.
И не мешаешь до полной готовности!
— Оооочень смешно. Ты превзошел сегодня
сам себя! Это на сегодня все твои идеи?
Молодой человек ответил что-то невнятное
с набитым ртом. Прожевав, произнес:
— Я вот что подумал. Муженек у тебя
не надежный. Как там дальше пойдет не понятно.
А по сему решил так: все, что нажил в новой
«недожизни», я переведу на тебя. Так будет надежнее! А это, — он достал синий томик Мопассана
а в нем конверт с изображением летящего самолета, — наш медовый месяц в Праге. Гульнешь
с новым муженьком?
Девушка уселась к нему на колени и обвила
руками. Целуя в щеки, губы и шею, довольно
мурлыкала:
— Хоть на край света, — а потом добавила, —
Мне сегодня приснилось, что у меня была большая,
красивая овчарка. Думаю немецкая. Но мне сказали, что его необходимо усыпить. Так и сказали:
«Этот кобель свое отжил». Взамен привели маленького щенка. Он был чудный. Серая шерсть с серебристым отливом играла на солнце. Я долго стояла
и не знала, как поступить. Обе собаки были мне одинаково дороги, а выбрать
нужно было только одну.
Щенок радостно тявкал
и взобрался мне на колени.
Он был теплый, пушистый и тут же принялся
лизать руки. Взрослый
кобель напротив был спокоен, сидел, как литая статуя и предано смотрел мне в лицо, готовый исполнить любую мою команду.
Глаза девушки наполнились слезами.
— Ты ведь больше не уйдешь?
— Уйду. — спокойно ответил он. — Если
такое произойдет вновь, я не хочу больше видеть
твои слезы. Достаточно того, что ты пережила.
Снова больницы, операции, страх за безысходное будущее. Нет! Такого больше не повторится.
Мы достаточно пережили это тогда. В первый
раз. Я просто исчезну из твоей жизни.
Лена закрыла лицо руками.
— Не унывай! — рассмеялся он. — Я же
возвращаюсь.
А потом задумчиво шепотом добавил:
— Наверное.— он запустил пальцы в ее густые
волосы. — Мне пришлось перечесть кучу книг
по индуизму, буддизму, джайнизму и даже сикхизму.
Идея переселения душ, связанная с реинкарнацией,
с одной стороны дает ответы на конкретно мой
случай, а с другой абсолютно не похожа. Поэтому,
не найдя искомое, мне пришлось восполнить пробел трудами древнегреческих философов. Такими
как Сократ и Платон. Упоминания моей проблемы
в их работах так же оказались очень неполными.
Продолжая поиски, я добрался до каббалы и эзотерического христианства. С каждой новой книгой мне казалось, что вот еще чуть-чуть, и я хотя
бы немного приоткрою эту загадку. Но в итоге, как
говориться, чем дальше в лес, тем толще партизаны.
В голове настолько все перемешалось, хоть на луну
вой. И все же кое-что мне таки удалось обнаружить
в Ведах. Я сумел отыскать перевод гимна, и там прочел такие слова: «Кто его создал, тот его не ведает.
Он спрятан от того, кто его видит. Скрытый в лоне,
родившийся множество раз, он пришел к страданиям». Получается, по этому гимну «Ригведы»
мне снова суждено умереть. Умереть в страданиях
и муках, но и снова возродиться. И это будет множество раз. Хоть сериал снимай про русского Дункана
Маклауда. В общем, как говорится в Библии, «Где
много мудрости, там много печали, и кто умножает
знания, тот умножает скорбь».
К пятому году второго брака он снова заболел. Не было больниц. Не было слез и переживаний. Растворился, будто бы его и не было. Знакомые шептались за ее спиной, а ей оставалось
только ждать. Ждать и надеяться.

 Глава 9
Сизифов труд — все в гору прут.
А путь так крут, как Божий суд.
А путь так крут, как Божий суд.
И все же прут — Сизифов труд!
Яков Кофман
Я ниспослан небесами,
Весть чудесную принес.
Нет живого с мертвецами,
Гроб уж пуст!
Воскрес Христос!
Песнопения Савватия доносились в глубине леса под удары топора.
— Кедроча в лесе не останется, коли я тебя
каждый раз хоронить буду. Это Бог меня испытует. Местные уже кличут меня могильщиком. Раз
в году ежели встречу на заимках соседа и то счастье. А ныне и вовсе никто носу не кажет. Гиблые
места говорят у Савватия. И все через чужих коих
привечает. А правды рассказать, скажут тронулся дед. В прошлую жизнь твою рыбы, ты, мил человек, заготовил аж до весны хватило. Лакомился
один. Ты уж не обессудь. Богу богово, — посмеивался дед.
Воткнув топор в ствол срубленного дерева,
он присел на пень.
— Помнишь давече фатахрафировал меня?
Больше года прошло, а до сих пор поклоны земные бью. Грех потому это, грех. И через тебя крест
свой несу. И знаю за што.
Савватий положил свои крепкие ручища
на колени. Не отрывая взгляда от земли,
продолжил:
— Ты единственный кому откроюсь. На меня
вина то. На меня. С этим живу. Этим душа
кровоточит.
По загорелому, обветренному лицу катилась
одинокая слеза. Впервые, в этом крепком, закаленном нелегкой жизнью, охотнике я увидел
обычного старого человека. Оказалось, сильная
душевная боль многие годы подтачивала этого
сильного сибирского мужика и, только сейчас
он дал прорваться ей на волю. Невозможность
открыться все это время накапливала в нем сосуд
горечи и яда, пожиравшего его изнутри.
— Зимой дело было. Жинка с дочкой на печи
спали. Я сети налаживал, будь они прокляты.
Засиделся за хлопотами. Дай думаю, подкину
дров-то и тоже спать укладываться буду. Кинул
поленце березовое, а больше и нет. Надо в сенцы
идти, с дровницы приготовленных взять. А тут
пес на улице забрехал. Собаки у нас знаешь голосить понапрасну не станут. Я ружьишко схватил
и во двор. Кобель лает, с привязи рвется в сторону
сарая со скотиной. Волк думаю забрел. Давеча,
как раз, за валежником ходил и следы видел. Отворил дверь-то, так и есть. Подрезал черт теленка.
Пузо вспорото, кишки на земле. Телка нюхает
их и воет. Кровище повсюду. Крыша соломой
покрыта была. Снега тогда намело как никогда.
Вот, он по нему и взобрался, крышу проломил.
А может и несколько их было. По холоду то они
в стаи сбиваются. Мне б вертаться в избу то.
Жинку толкнуть, мол так и так. Да нечестивый
злобой за теленка наградил. Я и поддался. Спустил
псов и за ними в лес рванул. Отошел на полверсты, не больше. Обернулся, а там зарево уже над
лесом. Тут меня пот холодный прошиб. Заслонку
не закрыл печную, а на полу сети горой остались. Как вернулся домой не помню. Все молился
пока вертался. Дом полыхал вовсю. В сарайке
скотина ревет. Дальше все как во хмелю было.
Метнулся в пекло самое. Слезы рекой. Чад такой,
не вдохнуть. Чувствую горю, а боли не чувствую.
Фотеньку, дочку, на приступке нашел на полу.
Видать на улицу рвалась, дане успела. АУлита моя
так и не проснулась. Вытащил их на двор, а они
и не живые. Обгорел я тогда сильно. Ни бороды,
ни волос, ни бровей не осталось. Следы греха своего по сей день на себе ношу, — и он стянул с себя
широкую застиранную рубаху. Все его тело было
усеяно старыми, будто рваными лоскутами кожи,
ожогами. Зрелище это было не для слабонервных.
— Очнулся у Азария скрюченного. Его Евдокия меня выходила. Хорошая жинка, совестливая. И лекарша знатна. Две недели в беспамятстве пролежал. Отойти должен был, да Евдокия
не пустила. Сила в ней бабкина. Помнишь, про
чудеса ее рассказывал? Бабка померла, а сила
внучке ушла. Тряпицы, помню, все какие-то
прикладывала. Все и затянулось с Божьей помощью. Девок моих Азарий похоронил. Про то, что
случилось, они никогда меня не спрашивали.
Так и живу с тех пор. Да и не ропщу я. Делаю,
что надобно. Глаза вот тока покрывать туманом
стало, да уставать быстро стал.
За то время, прожитое в глухой непролазной тайге, мы сдружились. Причем изучили друг
друга настолько, что могли часами не разговаривать. При этом понимали друг друга с полувзгляда.
Сначала это выработалось в охоте на зверя, где
разговаривать и шуметь не принято. А позже
и в повседневной жизни. Пока один возвращался
с чищеной рыбой, у другого уже закипал котелок. Но слушать Савватия я любил. Особенно, это
было душевно вечерами у костра. Старый охотник рассказывал о своей жизни. О том, как в царские времена сюда бежали его предки, как прятались в советское время, чем жили и как веру свою
хранили. А я, в свою очередь, — о других странах и светской городской жизни. Каждый слушал
другого внимательно и не перебивал.
Старая, но безотказная, двустволка, подаренная Савватием, в такие моменты успокаивала.
Чистка оружия и в армии-то была обязательна,
а здесь требовался особый уход. Исправное
оружие — это твоя жизнь. Любая осечка может
стать последней. Пули лили сами. В глину втыкалась подходящая по диаметру ветка на глубину
около двух миллиметров. Лунка заливалась свинцом. Остывший металл обстукивался молотком.
Пыжи делали из кожи, а порох сыпался на глазок.
Он прекрасно помнил, как первый, сделанный
собственноручно, патрон посадил его на задницу
при выстреле. Синяк от отдачи не сходил месяц
с предплечья. Со временем, конечно, в этом деле
преуспел и уже с улыбкой вспоминал свои первые
огрехи. Вокруг кишели тучи мошкары, но уже
и на его открытые участки тела гнус не садился.
Глава 10
— Знаешь, что все эти твои фоточки
в инстаграмме, лайки?! Ничто иное, как тщеславие! Стремление к абсолютно пустой славе.
И оно является одним из самых больших недостатков человека. Хуже всего, что вы «инстаграммнутые» люди давно этого не понимаете
и не осознаете. Жажда популярности становится идеей фикс! Вам уже, как наркоману,
нужны признания людей и возможность выделиться среди окружающих. Разве ты не замечаешь, что вы не воспринимаете любую критику и та агрессия, с которой на нее реагируете,
порой поражает. Особенно страшно на это смотреть, когда критика является правдой. Истину
вы променяли на любые лживые выводы льстецов и с упоением наслаждаетесь мнимой славой. В эгоистичном стремлении безукоризненно
выглядеть в глазах окружающих, зачастую
точно таких же ущербных льстецов, вы забыли
о простой христианской истине. Тщеславие
есть один из главных грехов! Вы думаете, что
почитаете Создателя и веруете в Него. Но на
самом деле вы угождаете не Богу, а людишкам.
А это уже идолопоклонничество! Ради привлечения чужого внимания и зависти со стороны
окружающих вы, подобно Герострату, в один
прекрасный момент способны перейти грань
и сжечь свой собственный храм Артемиды
Эфесской. Я не спорю и соглашусь, что тщеславие в той или иной степени присуще нам всем.
Пожалуй, каждому хочется выглядеть в глазах
других лучше. Но ставить это целью своего
существования глупо и не разумно. Вспомни
слова Иисуса, матери сыновей Заведеевых. Она
просила, чтобы сыновья ее сидели по правую
и левую руку от сына Божьего в царстве небесном. А он сказал так ученикам своим: «Кто
хочет быть между вами первым, да будет врагом. Потому как мы пришли не для того, чтобы
нам служили, а чтобы послужить и отдать душу
свою для искупления многих». А вы блаженны
по Грибоедову. Кто верует, тепло ему на свете!
Идиотизм! Другого слова не подобрать. Виртуальная жизнь для тебя стала важнее мужа.
Раз в полгода удалять меня из друзей уже стало
традицией. Вот люди говорят видите ли! Значит
мнение каких-то людей для тебя важно, а мнение
человека, с которым ты живешь, тебе ни к чему.
Ты вообще себя-то слышишь? Это же полный
бред! Мне безразлично мнение каких-то там
незнакомых мне людей.
Если ты такая ведомая и бесхребетная,
то живи с ними. Какой вообще смысл совместного
существования? А, главное, из-за чего? Фоточку,
видите ли, я не лайкнул.
— Ненавижу лайкожмотов! — огрызнулась
Лена. — Что тебе трудно своей девочке лайк поставить? Какой-то конченой Наде он ставит,
а мне палец отвалится от прикосновения к экрану
смартфона.
— Да при чем тут это вообще? Я не хочу
отмечать то, что мне не нравится. Да, представь
себе, у меня есть свое мнение. И когда-то тебя
это вполне устраивало. И оно может не совпадать
с твоим. Только я не устраиваю истерик по этому
поводу. И если бы начал дискутировать в комментах, то тебе пришлось бы удалить меня не только
из друзей! Ума-то не занимать на это у тебя.
А потому не поставить лайк это меньшее из зол,
что я могу для тебя сделать.
Женщина ушла на кухню, хлопнув дверью.
Это говорило о том, что перемирию конец. Сейчас
в ее голове начнут всплывать обиды с начала Великой Мировой Депрессии. Аккуратно, по полочкам начнет выстраиваться линия защиты, непременно сводящая всю вину человечества на меня.
Адвокатами выступят слова подруг, знакомых,
родителей (всех этих идолов гуманизма и бес-
спорных знатоков человеческой натуры!) Мне,
естественно, отведут роль Гуннов в палисаднике
цивилизации.
Я интуитивно предчувствовал этот накал складывания по полочкам ее железных аргументов,
несущихся меня испепелить. Я даже представил,
как выскакивают саморезы из двери и, со скоростью пули, врезаются в стену. С грохотом вышибается кухонный проем и низвергается в бездну.
На пороге возникает она! Открыв рот, она даже
не будет уже прислушиваться к тому, что будут
отвечать. Ведь диалог уже абсолютно не важен.
Важно то, что будет литься из нее до последней
капли яда. Ее честь заранее приговорила меня,
вынесла решение, осудила и привела в исполнение. Апелляции, естественно, не будет. Приговор
один. Виновен! «Ты виноват уж тем, что хочется
мне кушать. Сказал и в лес ягненка уволок».
Она удаляла из друзей тех, кто якобы, как
крысеныш, наблюдал за ее жизнью в инстаграмме и никак это не комментировал, подло подглядывал в замочную скважину. Сама же, удалив
их из своей страницы, нисколько не гнушалась
подглядывать за ними через ту же замочную скважину, но только уже с моего телефона. В этом
ее моральные принципы давали сбой. Вычеркнув
из своей жизни ложных друзей, как она говорила,
Лена доставала меня вопросами, что происходит в группе или, у кого что там в инстаграмме
нового. В то же время, осуждая меня за то, что
я не сделал того же. Дверь из кухни отварилась
и «Остапа понесло»:
— Я давно уже не девочка. И каждый новый
год меня не молодит. У меня нет таких способностей как у тебя молодым и резвым козликом возвращаться с того света. Надо мной все смеются.
Каждый твой новый уход превращается в мой
очередной будничный позор. И я живу с этим
всю жизнь. Я совсем одна. Только я одна глотаю это говно полной ложкой. А ты, как всегда,
в своем репертуаре. И не в каких-то лайках дело,
а в общей картине происходящего. Вот и сей-
85
час снова одна и та же повторяющаяся история.
«Милая, мне пора, мне нужно уезжать, потом
будет поздно… Мы не раз это проходили…
Тяжело будет добраться до Савватия… и бла-блабла». Плевать я хотела на твоего Савватия с высокой колокольни! Ты останешься! Мне осточертело
слыть брошенкой в обществе. Каждый твой уход
я трясусь, а вдруг ты не вернешься? Что тогда
со мной будет? Сколько мне самой осталось?
Права была Наташа, тогда в больнице. Загнусь,
никто и не вспомнит обо мне. Что ты молчишь?
Мы же семья! Что? Как всегда, хочешь отмолчаться? Нет, не получится!
Артур молчал. Он сидел на балконе и курил,
пока жена сыпала словами, как из рога изобилия. Молодой человек терпеть не мог этой болтологии вперемешку со словесным женским
недержанием. Все это всегда напоминало диалоги замыленной оперетки. Да и ссориться
с ней он не любил. А если такое происходило,
то быстро отходил.
У нее же все было иначе. Все всегда нужно
было довести до каленного железа. Переступить
все грани разумного и перевернуть с ног на голову.
Как мудрый человек, он всегда шел на примирение первым, если даже был прав. Худой мир
завсегда лучше войны. А тратить на это свое
время и покой было глупо. Но эти уступки стали
восприниматься как слабость. И даже это уже
ставилось в укор.
Тогда было принято Соломоново решение,
вообще не вступать с ней в перепалки и ждать,
пока она выговорится и остынет. К сожалению, это
ни к чему не привело. Потому что тут же полетели
обвинения в его нежелании вести диалог с любимой женщиной. А если Артур все же высказывал
какое-то свое мнение, то это было сродни ложке
масла в костер.
Ситуация становилась совсем патовой.
Только ее решение всегда считалось единственным верным. Любое его мнение, отличное от ее
убеждений, автоматически становилось неправильным, антисемейным, не уважающим ее как
женщину и как жену.
Уступки мужа считались проявлением слабости. Если вступить с ней в дискуссию, то он автоматически перейдет в статус хама, думающего
только о себе. Если встать и уйти, то трус, бегущий
от диалога. Только вот диалог обычно подразумевает обмен высказываниями нескольких людей,
а в данном случае, всегда присутствовал только
монолог инетерпимость кдоводам оппонента. Участвовать в театре теней женского абсурда одного
зрителя ему не хотелось. Тем более и роль ему
отводилась тщедушная и отрицательная. А потому
издевательски, но с чувством исполненного долга,
Артур воскликнул:
— Служить бы рад, да, вот, прислуживаться
тошно! Входная дверь закрылась! Занавес.
Услышав звук закрывающейся двери, Лена
поняла, что потеряла своего единственного слушателя и кинулась на балкон. Женское любопытство
в любой ситуации берет верх. Подобно Пандоре,
открывшей ящик. Недаром Зевс создал первую
женщину, планируя с ее помощью наказать человечество. А род человеческий, заметки ради, состоял
исключительно из мужчин. Так и женщины, зная,
что в ящике хранятся беды, и несчастья, грозящие
собой катастрофические последствия, все равно
его откроют. Лена на взводе не стала исключением
и открыла настежь свой. Артур уже переходил
проезжую часть, когда она крикнула на всю улицу:
— Домой можешь не возвращаться!
Он обернулся и посмотрел наверх, последнее,
что он услышал, был долгий скрежет тормозов.
Последняя глава
Мгновения времени коробят и гранит
Слог сожаления души не исцелит.
А. Абдуляпаров
Прошло два года после того несчастного
случая. Наталья медленно расхаживала кругами
по комнате в гостях у подруги.
— Ну, что ты заперлась здесь, как в склепе?
Белая уже, как мумия, стала. Давай прогуляемся.
Весна на дворе. Хочешь, в Питер слетаем? Ты по
первому мужу так не убивалась, как по этому
своему последнему мальчишке. Ей богу, как дура
сопливая, смотреть противно. У тебя столько
мужиков было, любая баба позавидует. Шепчутся,
конечно, за глаза, но бабская зависть ты ж знаешь… Да и не все равно тебе то?
Лена плотнее укуталась в плед. Во дворе
детвора пускала кораблики в ручьях. Весеннее
солнце приятным теплом просачивалось сквозь
окно. Все кругом просыпалось и оживало от зимней спячки.
— Будь добра, открой окно, если тебе
не трудно.
Наташа повернула пластиковую ручку.
В комнату ворвался свежий воздух обновляющейся жизни. Голова закружилась от резкого притока кислорода. Очень захотелось
чая и шоколада. Женщина встала и прошла
на кухню. Набрав из кулера воды в чайник,
поставила его на плиту.
— Мужчин у меня было много, но муж был
всегда один. И Бог это знает, перед ним я чиста.
Наташа заглянула на кухню:
— Что ты сказала?
— Ничего. — ответила Лена. В руке у подруги была фотография, она лукаво заглянула
в глаза и спросила:
— А это, что за Берендей? На пенсионеров
потянуло? — и рассмеялась.
Чайник повелительно засвистел, Лена взяла
фотографию:
— Это Савватий — друг мужа.
— Какого? — не удержалась подруга.
— Единственного, — ответила Лена, не задумываясь, и сняла чайник с плиты. — Вот дура! —
вырвалось у нее. — Какая же я дура! Мне нужно
лететь. Сегодня же. Он не мог не вернуться. Просто не мог!
Савватия-могильщика, как принято выражаться, знала каждая собака. А вот проводить
до него никто не решался.
Во-первых, распутица, и пришлось бы ждать
больше месяца. Женщину на это время приютила
одна сердобольная семья. А, во-вторых, гиблые
там места, говорили местные. За связи с нехристями деда побаивались. И незваную гостью
к нему вести опасались.
В конце концов, нашелся один молодой охотник, прибывший в село за провизией. Он согласился проводить Лену до угодий Савватия. Переход предстоял в несколько дней. Сначала на лодке,
потом горная гряда и тайга.
— Первая заимка деда на реке, но вряд ли он
вас там сидит, дожидается. — ухмыльнулся
проводник.
— Так что зад растрясете, пока найдете!
Женщина фыркнула на наглеца:
— А вот хамить не обязательно! Настоящие
мужчины себя так не ведут.
92 — А ты их видела? Мужчин настоящих?
Это тебе не город. Умничать там будешь. Тоже
мне жена декабриста.
Лене очень хотелось поставить этого хама
на место, но тогда не видать ей своей цели, как
своих ушей. И она сдержалась. Устроившись
на карме, стала дожидаться. Местные столпились
возле проводника и что-то обсуждали. Детвора
смеялась и показывала на нее пальцами.
— Что они говорят? — спросила женщина,
когда проводник запрыгнул в лодку и оттолкнулся
от берега.
— Не важно, — буркнул он.
— А вы хам, молодой человек!
Лодка резко, в два гребка, развернулась
и ткнулась носом в песок.
— Не нравится — проваливай! — спокойно
ответил проводник.
Поняв, что джентельменского отношения
ждать не придется, женщина покачала головой
и замолчала.
Шли часы. За все время пути оба не проронили ни слова. Спокойная гладь небыстрой реки
завораживала. Вокруг обступали горы, покрытые непроходимым лесом, нависали причудливой
формы скалы. Воздух девственной природы был
свеж и чист. У берегов щука гоняла молодняк,
несколько раз попадались выдры, резвящиеся
на поверхности. Временами доносились звуки,
похожие на рев лося или самца изюбря, а может,
это был медведь.
Елена все равно в этом не разбиралась. Поинтересоваться у своего нелюдимого спутника
желания не возникало. Вода была настолько прозрачной, что виднелась тень лодки, скользящая
по дну реки. Проплывая в узких местах, их встречали могучие великаны-кедры, казалось, они
уходят своей высотой в самое небо. Как никогда
ей вспомнились строки Льва Толстого про описание дуба на 20 листов. Такой тягомотиной это
казалось в школьные годы и так неожиданно раскрылось теперь.
 — Смотрите, утки, — не удержалась Лена.
Выстрел за спиной оглушил ее, как гром среди
ясного неба и разнесся эхом по вековой тишине.
От неожиданности она закрыла голову руками.
— Ужин, барыня — сказал проводник.
— Мудак! Дикарь! — взорвалась вынужденная попутчица. — Где же твои манеры?
Лицо спутника сделалось серьезным
и каким-то недобрым. Он медленно начал раздеваться догола. Женщина испуганно вжалась
в борт судна.
— Что вы делаете? — заплетающимся языком прошептала она. Крепкое молодое тело
было покрыто шрамами, похожими на звериные
когти. Ее сковал дикий страх, и в то же время она
не могла отвести от него взгляда. Оттолкнувшись
от дна лодки, мужчина, как нож разрезает масло,
вошел в воду и исчез. На плоской глади остались
только круги.
Лена осталась одна посреди реки. Течение неспешно несло неуправляемое суденышко
в самое сердце дикой природы. Растерянность,
беспомощность и какое-то нахлынувшее одиночество нависли своим грузом безысходности
положения. Шло время, а она совершенно была
не готова к таким событиям. Перегнувшись через
борт, Лена стала пристально вглядываться в то
место, куда нырнул проводник. Внезапно за нос
лодки схватилась рука. Женщина от неожиданности вскрикнула. Потом появилась голова и к ее
ногам упала мертвая птица.
— Сидишь, как пришибленная. Ощипай пока
плывем, потом выпотрошу.
Он легко перемахнул через борт и стал одеваться. Терпению женщины, не привыкшей
к такому отношению, приходил конец.
— Да знаете что!? Я понимаю, что вы дикарь
неотесанный и такие прописные истины как уважение к людям, и особенно женщине, благородство, элементарные правила приличия и воспитания вам не известны. Принимаю во внимание
также и недостаток образования и то, что ваша
96 голова забита допотопным учением староверов,
но должно же в вас быть хоть что-то человеческое!! Почему вы ведете себя, как Неандерталец?
Я требую к себе элементарного уважения! Меня
все-таки не на помойке нашли. В конце концов,
я плачу вам за это деньги. Вам этого мало? —
Она достала пачку новеньких банкнот в упаковке
и протянула ему. — Вот возьмите, сколько хотите!
Проводник взял протянутые деньги, покрутил в руках и бросил небрежно ей под ноги.
— Плохая бумага, пыжей из нее хороших
даже не сделать. Газеты нет? — спросил с безразличием, зевая, мужчина.
Вечер, как говорится, обещал быть томным
и долгим и женщина, демонстративно пересев
к нему спиной, постаралась абстрагироваться
от своего спутника.
Звездное небо, потрескивание костра и ароматный запах варева в котелке понемногу стали
смывать неприятности прошедшего дня. Отсутствие благ цивилизации роднили с чужим миром.
Еловые ветви, на которых она лежала, источали
ароматы леса. Было тепло и как-то знакомо уютно.
Похожие чувства, она припомнила, были
в детстве. В памяти всплывали деревья, шалаш
у реки, сделанный мальчишками, стреноженные
лошади, пасущиеся неподалеку, запах душистого
клевера и гуканье филина в ночи.
Вряд ли бы сейчас, кому скажи, что она родилась и выросла в деревне, этому поверили. На протяжении всей жизни Лена старалась стереть этот
сельский отпечаток, перевоплотиться, подобно
гусенице, вырваться из кокона нужды и невежества. И, потратив на это немало сил, однажды,
превратилась в изящную светскую бабочку. Правильно поставленная речь, манеры и умение свободно вести себя в высшем обществе уже ни за
что не могли выдать ту простую деревенскую
девчонку. Она достала небольшую металлическую фляжку с инициалами мужа:
— Не желаете ли глоточек? Ах, да! Вам
же нельзя, простите.
 — Ну, почему нельзя — произнес он и продолжил — Истина в вине!
— О! — изумилась женщина. — Крылатые
слова Омара Хаяма дошли и в вашу глушь?
Проводник открутил крышечку фляжки
и с удовольствием вдохнул:
— Это римское высказывание, Гай Плиний Секунд и значение данного высказывания не оправдывает пьянства, как вы привыкли думать, а наоборот переводится как «В
вине истина не раз тонула». У Блока есть прекрасные строки:
А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
In vino veritas! кричат.
У Лены глаза полезли на лоб. Глотнув из фляжки, он удовлетворенно хмыкнул
и продолжил:
— Курвуазье, французский. У тебя, однако,
хороший вкус.
В женщине, как в любой представительнице
ее породы, затрещали тысячи вопросов. Любопытство раздирало ее, и она не знала с чего начать,
но и как не спугнуть только что установившуюся,
тонкую нить диалога. Но он ее опередил, и помешивая ложкой в котелке, спокойно сказал:
— Оскар Уайльд считал, что существует лишь
один грех — глупость. Я не старовер и образование у меня высшее, специальность — История. Так
что зря тявкала на меня сегодня. Бодаться со мной
интеллектом проблематично, а задирать нос опасно.
Лена взорвалась и накинулась:
— Значит, ты человек с высшим образованием, а ведешь себя как животное, как быдло
с подворотни. Так тебя учили вести себя в приличном обществе?
Он нисколько не смутился, но произнес
сквозь зубы:
— Здесь такого не наблюдается.
— Дай фляжку, упырь! — выхватив из его
рук, она сделала большой глоток, подавилась.
 Она закашлялась, и задыхаясь от злости, выпалила ему прямо в лицо:
— Я женщина! И этим все сказано! И ты как
образованный человек, как мужчина, если таковым являешься, должен относиться ко мне с уважением. А хамство и быдлятина — это удел
ущербных и недалеких людишек.
Мужчина внимательно посмотрел ей в глаза
и твердым голосом ответил:
— Женщина является таковой, пока ведет
себя, как женщина. А если она ставит себя выше
мужчины и примеряет на себя его яйца, то пусть
не жалуется, когда по ним получает. Очень удобная позиция, сначала я-я-я, а чуть нагнули, так
сразу женщина, оказывается. Так не бывает. Или
ты женщина и будь ей, или отвечай за свои слова
и поступки, взяв на себя мужское начало, естественно, с позиции прилетевшего мужского
кулака. Определись сначала кто ты? Мужик или
баба? В городе можешь качать права и выносить
мозг своим словесным поносом, а здесь вот весло
и вали куда хочешь. Просветляй медведя, пристыди
невежу за его не джентельменское поведение в собственной среде обитания! Что замолчала? С похорон на брачный стол пошел пирог поминный?
Повисла гробовая тишина. Надоедливая мошкара активизировалась и стала досаждать. Лена
долго куталась, спасаясь от гнуса, садилась ближе
к костру и перепробовала все имеющиеся аэрозоли. В конце концов, не без зависти, спросила:
— Почему вас не кусают насекомые?
— Я свой, — ответил мужчина.
Ночью женщина проснулась от холода.
Костер еле тлел, а еловые ветви, на которых она
спала, стали влажными. Ее спутник, как оказалось, безмятежно расположился в уютном спальном мешке с противоположной стороны костра.
— Даме предложить мешок у дикарей,
конечно же, не принято, — проворчала она сквозь
зубы. Мужчина открыл глаза:
— СВ в вагоне одно, хочешь — ныряй. —
И он радушно распахнул край спальника.
Строить из себя леди посреди дикого леса,
было глупо, да и второй раз могли не предложить.
Безусловно, он был прав. Это в другой жизни
она могла надуть губки, поиграться в обиженку,
выставить пост о том, какая она несчастная,
и умиляться лайкам таких отзывчивых и неравнодушных людей, читать комментарии и быть
на одной волне с ними.
Сейчас же приходилось помогать самой
себе. Тем более, что ее навыков хватало, в создавшейся ситуации, только на наклейку патчей
для глаз. Продрогшее тело наполнилось сладкой
приятной негой. Места было немного, и женщина
была вынуждена прижиматься спиной к этому
мужлану. Он в свою очередь о рамках приличия
и не помышлял. По-хозяйски обнял ее и, плотно
прильнув, сладко засопел ей в шею. Так, как это
делал когда-то ее муж. В глубине души Лена боялась себе признаться, что ей это было приятно.
Чувство теплоты и какой-то защищенности
сомкнули уставшие веки. Проваливаясь в царство
Морфея, женщина успела отметить, что в его объятьях ее перестал беспокоить ненавистный гнус.
Переход длился уже несколько дней. Вынужденное общество становилось вполне сносным.
Такая значимая болтовня в обычной жизни оказалась совсем не востребована в этой. Попутчик
был немногословен и говорил только по делу.
Женского «ватакатания», как он выразился,
он не выносил и попросту ее не слушал или пропускал ее слова мимо ушей. На вопросы отвечал редко, поясняя это тем, что не желает тратить свое время на глупости, лившиеся из ее рта.
А если ей не терпится вынести кому-нибудь мозг,
пусть сходит в лес и просрется, раз это дерьмо
лезет наружу.
Оказалось, что, если его не доставать вопросами, которые для него ничего не значат и не требовать на них ответы, то можно вполне спокойно
сосуществовать. В общем, оджентельмениванию
мужчина не подлежал. О деде Савватии особо
выяснить так и не удалось. О гостях, появляю-
104 щихся у него время от времени, слышал, но нос
в чужие дела не сует и ей не советует.
Показалась первая заимка старика. Добрались без особых приключений. Небольшой бревенчатый сруб вырос, как из-под земли. Покатая
крыша, заросшая мхом и лишайником, внутри все
перевернуто верх дном.
— Медведь шалил, — пояснил проводник. —
Видишь вон мешок разорван. Досухарей добрался.
Женщина боязливо осмотрелась по сторонам.
— Таких заимок у Савватия штук 20. Где
сруб, где землянка. Дворцов не держит. Видишь
тропу еле заметную? — он указал рукой в сторону
возвышенности у леса. — Оттуда придет, здесь
ждать будешь. Такие стоянки служат времянками.
Переночевать, укрыться от непогоды, кое-какие запасы держать на лихой случай. По тропе
стоят капканы, селки и ловушки. Пока идет
сезон, их постоянно обходить надо, иначе зверь
заберет, а искать его — дело гиблое. Территория
угодий огромная, до следующей заимки только день пути. У каждого охотника своя собственная тропа, годами им нахоженная. Чужим на нее
нельзя. Своего рода кодекс местной чести. Когда
их дети вырастают, прокладывают свои собственные. Только один Савватий почему-то нарушает
эти старые лесные законы. Чужих приваживал.
Скучно ему что ли было? Здесь же знаешь как?
Уйдешь в тайгу на пару месяцев и голоса человеческого не услышишь, раз в полгода соседа встретишь, а нет — так и Бог с ним, как говорит дед.
— А эти, чужие, долго у него гостили? —
затаив дыхание, поинтересовалась Лена.
Проводник ответил не сразу, как будто думал,
сказать или нет, но все же выдавил из себя:
— Долго. И сейчас все еще гостят. Вооон там
видишь, где столетний кедр.
Женщина не поверила своим ушам, сердце
бешено застучало. Дышать стало тяжело, и она
опустилась на траву. В метрах пятистах, на возвышенности, стояло огромное дерево с подлеском. Чуть поодаль, только сейчас она заметила,
106 виднелась крыша такого же домика похожего
на сруб Савватия. К нему вела отдельная тропа
и она была не заросшая. По ней ходили, и это
было очевидно.
В голове промелькнула картина с проезжей
частью. Домой можешь не возвращаться! Он оборачивается на ее голос и….
И вот она одна, а он не вернулся. А если его
вообще больше нет? Ведь последний раз был
неосознанный, случайный. Больше двух лет женщина жила с этой неизвестностью и надеждой,
случайно оставшейся на дне ящика Пандоры.
Червячок чувства вины подтачивал ее сознание.
В куче было все. И неумение вовремя остановиться, и нежелание прощать, и обида словами,
и унижение мужского самолюбия, местами равнодушие и вознесение на пъедестал себя любимой, придирчивость к словам и поступкам.
В общем, все то, что она ненавидела и осуждала в других, по сути, оказалось в ней самой.
И поняла это тогда, когда его потеряла и осталась одна. Так скрупулезно собранный их общими усилиями мирок рухнул в одночасье. Только без него
дошло осознание слов: вещи дорожают — люди
дешевеют.
Теперь, с высоты дней одиночества, какими
же нелепыми казались ее замечания по поводу
не туда поставленной кастрюли или не закрытой
двери балкона. Насколько ж высок женский эгоизм, берущий верх над разумом. Сжечь! Стереть
в порошок! Так, чтобы осталась одна выжженная
земля. А все ради чего? Ради кого все это? Только
чтобы самоутвердиться, напоить кровью, близкого человека, свое неудовлетворенное эго. Прав
он! Тысячу раз прав!
Сколько раз Елена вспоминала и переживала
вновь и вновь все их ссоры, недомолвки или наоборот серьезные (как ей казалось) глобальные
разговоры. Муж терпеть не мог этой болтовни.
Его это злило и раздражало, а она не унималась. Задачей номер один было одержать Пиррову, но победу! И вот она, подобно битве при
Аускуле, сломила сопротивление, но потери оказались настолько велики, что война оказалась
бессмысленной.
Теперь судьба закинула в отместку Лену в эту
Тьмутаракань. Женщина стояла на коленях, боясь
отвести глаза от тропы, спугнуть маленькую
мерцающую надежду. Возможно, эта дымка или
мираж, выдуманные ей самой, но та мизерность
мелькнувшей веры была невосполнима больше
двух лет без него.
Собравшись с силами, не замечая ничего
вокруг, она поднялась и сделала шаг на эту, покрытую сухой хвоей, тропу. Ей казалось, что она идет
по следам мужа. Сколько раз ступала сюда его
нога? В таком, ставшем родным его сердцу, месте
и таком далеком и чужом для нее.
Она поднялась на возвышенность. Ее взору
предстал заколоченный наглухо бревенчатый домик.
Поросшая вокруг него трава, говорила о заброшенности этого жилища. И вдруг ее ударило словно
током. Под кроной огромного могучего кедра стояли, как солдаты, шесть деревянных восьмиконечных крестов. Кто-то дернул ее за локоть:
— Что с тобой? — поинтересовался проводник. Лена безучастно смотрела на ухоженные
могилы и ответила вопросом на вопрос:
— Что это?
Мужчина, пожав плечами, ответил:
— Похоже, что ошибка природы, во всяком
случае, так говорит дед Савватий. Тут все его
гости. Потому его могильщиком и прозвали.
— Невсе,— очнулась женщина. —
Природа, похоже,
все-таки исправила
свою ошибку.
— Пойдем,
нечего из себя Ярославну корчить. —
Он потянул ее за руку,
но она резко вырвала
ее и закричала:
 — Какое твое дело? Что ты вообще понимаешь? Живешь здесь, как мухомор. Рыбку
он ловит, белочек стреляет. Это мой муж!! Муж!
Я возвращаюсь!
Проводник рассмеялся:
— Сильно, видать, ты его пилила, раз
он забрался от тебя в такую глушь. Нисколько
не удивлен. Жить с такой занудой не сахар. Просвещала пади, уму разуму учила. Что не удалось
привить семейные ценности, выточенные по твоему образцу? Не прогнулся? Потому что слышишь только себя. Забыла, что он не марионетка,
которую дергают за веревочки. У него тоже было
свое мнение, и оно не обязано быть под копирку
с твоим. То, что ваша братия называет «заботой»,
в действительности, прикрывает обычное понятие как «контроль». И эта излишняя, навязанная
опека является чаще оковами, не дающими вздохнуть полной грудью. А что она скажет? А что она
подумает? А вдруг ей это не понравится? Вы подавляете мужскую индивидуальность, а потом за это
начинаете презирать. Уступки мужчины не воспринимаются, как поступок мужчины по отношению к женщине или как благородство, а аккумулируются по вашему же мнению уже в слабость.
И вы начинаете капать на мозг похлеще, чем
в средневековой пыточной. И все в самое темечко.
Кап — не сказал в гостях «МЫ». Кап — не уважаешь свою женщину. Кап — извинился без выражения. Кап — твои родственники криво посмотрели, а ты промолчал. Кап — мне уже люди
со стороны говорят. Кап-кап-кап и уже дырка
в башке. И мужчина боится слова лишнего проронить, потому что вывернете все по-своему.
А не сказать опять же, мать его! Предательство!
Беситесь с жиру! Придумываете сами себе сложности на ровном месте, цепляетесь за каждую
букву в слове. Ищете на ровном месте то, чего нет
и быть не может по определению. А все потому,
что вы дуры! И самая умная из вас, все равно
дура. И эта женская дурость всегда берет верх над
благоразумием. Ведь не жилось тебе спокойно
в уютном собственном доме без нервотрепок, без
выдуманных и высосанных из пальца проблем.
Жри теперь лопатой то, к чему все это привело!
Женщина в бешенстве влепила ему хлесткую пощечину и бросилась к реке. Добежав
до лодки, запрыгнула в нее и оттолкнулась
веслом от берега. Справляться было не сложно,
несильное течение само делало за нее работу.
Лицо горело от услышанного и обиды. Было
жалко, в пустую потраченного, времени, жалко
себя и не оправдавшихся надежд.
Подул северный ветер и стало прохладно.
На дне лодки лежали какие-то вещи. Найдя
армейскую куртку мужчины, накинула на себя.
Что-то больно кольнуло в грудь. Расстегнув
пуговицу нагрудного кармана, Лена получила
еще один болезненный укол. И он попал в самое
сердце. В руках у нее лежал маленький синий
томик Мопассана.
До заимки она добралась только к вечеру.
Плыть против течения было трудно. Болели спина
и мозоли на руках. Он сидел на берегу и курил.
Нос лодки уткнулся в песок.
— Что-то забыла?
— Тебя — ответила Лена, выпрыгивая
на песок.
Мужчина поднялся и взял ее за руку.
— Ладно, пойдем. Дед уже всю плешь мне
за тебя проел.