Imperium Tenebrarum

Sic transit gloria mundi.
— Так проходит слава мира.

I. Предтеча

Я пил из чаши наважденья —
в тёмнозвучанье серенад;
лились бессчётные мгновенья
в огнях дворцовых анфилад.

Корона грезилась над миром —
сон одинокой высоты;
но ночь прошла тяжёлым пиром —
молчат державные орлы.

Тогда казалось — мне назначен
венец из злата и песка;
но ветер — в прах, и мир утрачен,
и вниз летит с венца зола.

Глаза тускнеют постепенно,
трещит расколотый эфир,
и крик гремит по всей вселенной:
«Падёт чума на дольний мир!»

Когда растоптана святыня —
трёх дней не хватит, чтоб восстать;
проказа по руинам мира
ползёт — империи печать.

И пыль дорог ведёт обратно
туда, где вверен жезл судьбы,
где выпал мне тысячекратно
тяжёлый жребий тишины.

II. Любовь

В тумане утро — час венчанья,
и вспыхнет отблеск у венца;
но ночь сняла все обещанья —
и участь клятв предрешена.

«Где же невеста?» — «Убежала
и отреклась». — И тишина
на брачном ложе пролежала,
как стылая в крови луна.

Прощай, любовь. Всё. Bon voyage.
Иди за тем, кто прячет нож
за безупречный макияж
улыбок, острых, словно ложь.

Всё кончено. Ни оправданья,
ни слёз у павшего венца.
Любовь — секундное мерцанье
в померкшем золоте кольца.

III. Война

И вот — над пеплом обещаний
взойдёт железная заря;
любовь была лишь испытаньем
для стали, крови и огня.

Мы были дети до разлуки,
дышал жасмином дворцовый сад;
но грянул гром — и бездны звуки
прервали праздный маскарад.

Тебя отправили на север,
где снег глотает имена;
во льдах проснулась древним зверем —
всегда голодная война.

Ты был мне ближе, чем товарищ,
ты шёл со мной одной тропой;
но в гневном зареве пожарищ
твой голос был — как будто мой.

Нас хоронили без надгробий
в сыром, разбитом блиндаже;
и ветер выл над чёрным полем,
в болоте — кости в неглиже.

История всегда тщеславна,
когда истлел героев прах;
империи падут бесславно
в пустых, истрёпанных словах.

IV. Катарсис

Мы — лишь наброски человека
в черновиках, где всё одно:
tertium non datur — навеки
для всех судьбой предрешено.

Или восход к подножью Бога,
или паденье без конца;
меж ними — узкая дорога,
усмешка мёртвого лица.

Но только в тихое смущенье
не спрятать мерзость по углам:
в победе — пошлость упоенья,
в удаче — гниль, дешёвый хлам.

Чистейший катарсис — в утрате,
в трагедии, в последнем «мат»;
не в славе — истина, а в плате
за каждый миг и грех стократ.

И там, где гордость стала прахом,
рука отпустит свой венец;
душа замрёт перед размахом
утрат — рыдая, наконец.

V. Цирк

Но вот погаснут рампы сцены
и занавес падёт во мгле;
замрут недвижно манекены
в осиротевшей тишине.

Скелет и карлик, дева-спица,
и бородатый женский лик,
отмщенья ангел, мальчик-птица —
окаменевшей жизни крик.

Слепцы с бездонными глазами
восстанут в вязкой пустоте
и поведут меня путями
к последней призрачной черте.

И там, где шум смолкает сразу
и маски падают во прах,
увижу брошенную наземь
корону в чёрных зеркалах.

VI. Выход

И стихнут все аплодисменты,
исполнит туш маэстро — смерть,
оставив смех и сантименты
и страх, как жизни круговерть.

И лишь во мраке анфилады
озябший ветер рвёт окно;
империй пепел, плач лампады —
suum cuique — всё одно.