***

Всё началось с той весны, когда Весна, ещё не окрепшая, но уже дерзкая, как девица на выданье, пришла в наш тихий лес и принялась шуметь молодой листвой, разбрасывать по лужам солнечные блики и дразнить всё живое обещаниями, которые, впрочем, редко сбываются.

Весна любила Зиму — старого, молчаливо-сурового, у которого даже дыхание пахло морозной свежестью и покоем. Она кружилась вокруг него, как бабочка вокруг свечи, то касалась его щеки тёплым ветром, то осыпала мелким, почти невесомым дождём, то вдруг, в порыве откровенности, бросала к его ногам первую фиалку — робкую, с дрожащим стебельком. И Зима, хоть и не привык быть предметом такого внимания, всё-таки таял. Медленно, нехотя, но таял. Снег под ним становился рыхлым, ручьи начинали бормотать что-то непозволительно нежное, а в его глазах, всегда серо-льдистых, появлялся тот влажный блеск, какой бывает у человека, который впервые за много лет почувствовал, что его кровь ещё не совсем замёрзла.
Когда же Весна добилась своего — когда Зима наконец склонился, протянул к ней свои холодные, но уже тёплые от её близости руки, — она вдруг отшатнулась. Отшатнулась с лёгкой, почти кокетливой гримасой, будто ей стало скучно играть в эту игру. "Что вы, — сказала она, смеясь звонко, как капель, — я же просто шутила. Разве можно всерьёз любить того, кто весь состоит из прошлого?"  И убежала, оставив его посреди разорённого снежного царства, среди луж и чёрных ветвей, которые теперь казались особенно голыми.

Зима долго стоял, не двигаясь. Потом повернулся и пошёл прочь — медленно, тяжело, как человек, который несёт на плечах весь свой неудавшийся век.

Но пришло Лето — полное, зрелое, пахнущее нагретым сеном и мёдом, с тяжёлой грудью и ленивой улыбкой. Оно не гонялось за ним, не дразнило, просто оказалось рядом — тёплое, покорное, готовое отдать всё, что имеет. И Зима, уставший от вечной стужи в груди, сдался. Обнял Лето так, как обнимают последнюю надежду. И на время стало тихо, почти счастливо.

  Весна не могла этого вынести.
Она вернулась — уже не робкая, а яростная, с грозами, с запахом мокрой земли и сирени, от которого кружилась голова. Металась вокруг, кричала ветром в трубы, била в окна тяжёлыми каплями, бросалась под ноги цветущими ветками, царапала щёки колючими почками. "Вернись, — шептала она ночами, — вернись ко мне, ведь ты же мой, ты всегда был мой" . И Зима опять дрогнул. Опять оттолкнул Лето, которое уже начало вянуть от его холодности, опять пошёл за Весной, как ходят за миражом в пустыне.
Она позволила ему подойти. Дала коснуться её тёплых губ, вдохнуть её запах — запах пробуждения и измены. А потом, когда он уже совсем растаял, когда от него остались только тонкие ручейки и обнажённая земля, — опять оттолкнула. С холодной ясностью взглянула и сказала: "Нет, это было ошибкой. Ты слишком стар для меня. И слишком… предсказуем".

Так повторялось из года в год.
Весна добивалась Зимы с бешеной страстью — и, добившись, тут же отворачивалась, будто прикосновение к нему обжигало её собственной пошлостью. Зима уходил к Лету, к его тихой преданности, к его тяжёлому, сонному покою — и всякий раз, едва начинал оттаивать по-настоящему, Весна возвращалась, как лихорадка, как безумие, как та тайна, которую нельзя ни разгадать, ни забыть.

А Осень, стоя в стороне, только качала золотой головой и шептала про себя: "Опять… опять та же старая, бессмысленная комедия". Она одна всё понимала. Она одна видела, что Зима никогда уже не будет прежним — слишком много раз его растапливали и бросали. А Весна никогда не перестанет возвращаться — потому что без этой муки, без этого вечного кружения вокруг недостижимого, она просто перестанет быть Весной.
И круг замыкался.

Снова таял снег.
Снова цвели вишни.
Снова всё начиналось сначала — с той же робкой надежды и с той же неизбежной, почти торжественной жестокостью.
И в этом круговороте, в этой вечной, неприкрытой тайне их страсти не было ни начала, ни конца — только смена времён года, которые любят и мучают друг друга ровно настолько, насколько позволяет им природа.