У Бунина

Стол был накрыт в саду.
Длинный, белый, под яблонями — с графинами, холодной телятиной, мочёными яблоками в миске. Названий остальных закусок никто сразу не запомнил, потому что все смотрели на графины.
— Красиво, — сказал Есенин.
— Антоновские яблоки, — сказал Достоевский и покосился на миску с выражением человека, который уже нашёл в ней червя, но пока молчит.
Бунин стоял во главе стола и смотрел, как гости рассаживаются, — с выражением сложным, в котором читались радость, усталость и лёгкое сожаление о том, что пригласил так много.
— Иван Алексеевич, — сказал Чехов, садясь рядом, — вы прекрасно выглядите.
— Мне пятьдесят, Антон Павлович.
— Именно поэтому.

I. Первый тост
Пушкин вскочил сразу, как только налили. Поднял бокал, огляделся — нашёл глазами Тургенева и умоляюще кивнул.
Тургенев встал.
— Иван Алексеевич, — сказал он спокойно, — вы написали о России так, как будто прощались с ней навсегда. За то, чтобы прощание длилось как можно дольше.
Тишина.
Бунин посмотрел на Тургенева. Потом на бокал. Потом снова на Тургенева.
— Спасибо, Иван Сергеевич.
— Я всё записал в дороге, — ответил Тургенев и сел.
— Слеза, — сказал Есенин.
— Это ветер, — сказал Чехов.
— Ветра нет.
— Значит, слеза.

II. Толстой за столом
Толстой сел, огляделся, потрогал скатерть, поморщился на графины и достал из котомки свою деревянную ложку.
— Лев Николаевич, здесь есть приборы.
— У меня своя ложка. Я с ней везде.
Он оглядел стол с выражением человека, который видит греховное изобилие, но голоден. Потом взял телятину.
— Иван, — сказал он Бунину, жуя, — ты хорошо пишешь. Очень хорошо. Но ты слишком любишь красоту. А красота — это ловушка.
— Лев Николаевич, — ответил Бунин, — вы написали «Войну и мир». Там восемь томов описаний дуба.
— Это был один дуб. Но очень важный. Он символизировал духовное перерождение через соприкосновение с вечностью природы.
— Это был очень красивый дуб, — сказал Бунин.
Толстой открыл рот. Закрыл. Снова взял телятину.
— Ладно. Ты прав. Дуб был красивый.
Это была, пожалуй, самая большая уступка, на которую Толстой был способен.

III. Достоевский и яблоко
Достоевский взял яблоко из миски, повертел в руках и задумался.
— Федя, — сказал Пушкин, — ешь яблоко. Не смотри на него так.
— Я смотрю не на яблоко. Я смотрю внутрь яблока.
— Там ничего нет.
— Там всё есть.
— Иван Алексеевич, вот вы написали про антоновские яблоки. Запах, свет, осень, дворянское гнездо... Красиво. Но вы же понимаете, что за этой красотой — пустота? Что всё это уйдёт? Что этот сад, этот стол, эти графины...
— Федя, — сказал Чехов.
— Что?
— Съешь яблоко.
Достоевский посмотрел на него долгим взглядом. Потом откусил.
— Хорошее, — сказал он, немного удивлённо.
— Я знаю, — сказал Бунин.
— Но всё равно ведь...
— Федя, — хором сказали Пушкин и Чехов.
— Молчу.

IV. Маяковский произносит тост
Маяковский держался примерно полчаса. Потом встал. Ему говорили: «Вова, тихо», «Владимир Владимирович, вполголоса», «Маяковский, ради бога». Он кивал и всё равно встал.
— ИВАН! — начал он.
Птицы в саду снялись с яблонь и улетели.

ТЕБЕ — ПЯТЬДЕСЯТ!
ЭТО —
НЕ ВОЗРАСТ!
ЭТО —
ПРЫЖОК!
С ПЯТИДЕСЯТИМЕТРОВОГО
ТРАМПЛИНА —
В БУДУЩЕЕ!
ТУДА, ГДЕ НЕТ
АНТОНОВСКИХ ЯБЛОК,
НО ЕСТЬ —
СВЕТ!
И ЭТОТ СВЕТ —
ТЫ!

Пауза.
— Владимир, — сказал Бунин, — птицы улетели.
— Вернутся, — сказал Маяковский и сел.
И правда — через минуту одна птица вернулась. Покосилась на Маяковского и села подальше.
— Тост был хорошим, — сказал Есенин.
— Слишком громким, — сказала Ахматова.
— Это одно и то же, — сказал Маяковский.

V. Ахматова и Цветаева
Они сидели рядом, что было, возможно, ошибкой рассадки. Ахматова молчала красиво. Цветаева молчала напряжённо. Между их молчаниями было примерно такое же расстояние, как между Петербургом и Москвой.
— Аня, ты заметила, что Бунин смотрит на закат?
— Замечаю.
— Он думает о смерти?
— Он думает, что мы долго засиделись.
— Ты всегда так. Ты видишь поверхность.
— Марина, — сказала Ахматова тихо, — я вижу то же самое, что и ты. Просто я об этом не кричу.
Цветаева помолчала.
— Завидую, — сказала она наконец.
— Знаю, — сказала Ахматова.
Они чокнулись. Помирились — примерно до следующего раза.

VI. Набоков и бабочка
Набоков появился в саду неожиданно — из-за яблони, с сачком в руке.
— Владимир Владимирович, откуда у вас сачок?
— Я всегда с сачком. Это образ жизни.
Тургенев посмотрел на него, потом на своё ружьё у забора — и почувствовал что-то вроде профессиональной солидарности.
— Что ищете? — спросил Бунин.
— Махаон. Редкий экземпляр. Апикальный рисунок нижнего крыла — совершенен.
— Владимир, у нас тут тост.
— Потом. Бабочка важнее.
— Важнее юбилея?
— Важнее всего, — сказал Набоков просто.
Бунин посмотрел ему вслед.
— Пожалуй, — сказал он тихо. Так тихо, что услышал только Чехов.

VII. Гоголь
Гоголь весь вечер сидел немного в стороне, с тетрадью на коленях, и писал. Ел мало. Пил меньше. Отвечал односложно — так, как отвечает человек, который параллельно живёт в двух местах сразу.
Ближе к ночи Бунин подошёл к нему сам. Сел рядом, налил ему в бокал.
— Николай Васильевич, вы пишете весь вечер. Что, если не секрет?
Гоголь поднял голову.
— Не знаю ещё. Что-то про нас всех. Про этот стол. Про то, как мы сидим под яблонями и делаем вид, что нам не страшно.
— А нам страшно?
— Всем. Но вы лучше других умеете об этом писать.
— Вы сожжёте? — спросил Бунин.
— Хочется, — честно признался Гоголь. — Но Антон Павлович взял с меня слово. Говорит, в облаке сохраню.
— Хорошо, что у вас есть Антон Павлович.
— Да. Хорошо.

VIII. Блок
Блок нашёлся в конце сада, у старой яблони. Стоял и смотрел на неё. В руке был нетронутый бокал.
— Александр Александрович, там уже десерт несут, — сказал Лермонтов, подходя.
— Сейчас.
— Вы здесь давно.
— Не знаю. — Он помолчал. — Мишаня, вы не замечаете, что яблони ночью немного светятся?
Лермонтов посмотрел на яблони.
— Это луна, — сказал он.
— Нет. Не только луна. Там внутри что-то есть. Вот здесь, в коре... — он коснулся ствола, — ...как будто кто-то давно жил и не ушёл до конца.
Лермонтов стоял рядом и молчал. Потом тоже коснулся коры. Подумал.
— Может, — сказал он.
Они постояли так ещё немного. Потом пошли за десертом.

IX. Тост Бунина
Когда принесли торт с пятьюдесятью свечами — Достоевский начал считать и сбился на тридцать восьмой — Бунин попросил слова.
Встал. Оглядел всех — Пушкина с вечным цилиндром в руках, Толстого с ложкой, Маяковского, который уже открывал рот, Достоевского с собачкой на коленях, Ахматову в вуали, Цветаеву с горящими глазами, Блока с его тихим нездешним взглядом, Тургенева с блокнотом, Гоголя с тетрадью, Набокова, который вернулся — без бабочки, но, судя по лицу, счастливый.
— Господа, — сказал Бунин, — я собирался сказать что-то умное. Про годы, про Россию, про то, что значит писать. Но вы только что приехали в этот сад на автобусе «ПАЗ», опоздали на час, спорили о заводах и берёзках, едва не сожгли рукопись в дороге, — Гоголь потупился, — и каждый из вас всё равно здесь.

Он поднял бокал.

— Это и есть ответ на все вопросы, которые мы задаём в своих книгах. Спасибо, что приехали.
Пауза была долгой.
— Ну вот, — сказал Достоевский, и в голосе его не было ни иронии, ни бездны — только что-то тихое, — а говорит, что красоту любит слишком сильно.
— Это не красота, — сказал Чехов. — Это правда.
— Это одно и то же, — сказал Бунин.

И задул свечи.
* * *
Обратная дорога
ПАЗ ждал у калитки — тёмный, терпеливый, слегка дымящий. Петрович дремал за рулём, но проснулся, как только хлопнула первая дверца. Грузились молча — что само по себе было событием.
Толстой снова занял первое место рядом с водителем. Достоевский снова сел с Гоголем. Блок снова оказался в последнем ряду — но на этот раз смотрел не в потолок, а в окно на сад, который уплывал назад в темноте.
— Граждане гении, все на месте. Тургенев, ружьё?
— В багажнике, — сказал Тургенев.
— Гоголь, тетрадь?
— При себе, — сказал Гоголь.
— Не сожжёте?
— Не обещаю, — честно сказал Гоголь.
— Достаточно, — вздохнул Некрасов и махнул Петровичу.
Автобус тронулся.

X. В темноте
Несколько минут все молчали. Потом Есенин, глядя в окно на проносящиеся мимо поля, негромко запел — что-то без слов, просто мотив. Никто его не остановил.
— Хорошо было, — сказал Пушкин наконец.
— Хорошо, — согласился Лермонтов.
Это было что-то редкое — Лермонтов, соглашающийся с тем, что что-то хорошо.
— Тост Тургенева был лучший, — сказала Ахматова.
— Мой тоже был неплохой, — сказал Маяковский.
— Птицы улетели, Вова.
— Вернулись же.
— Одна.
— Качество важнее количества.
— Бунин хорошо сказал. Про то, что мы приехали. Что это и есть ответ, — произнёс Чехов, ни к кому особенно не обращаясь.
— Ты согласен? — спросил Лермонтов.
— Я врач. Я привык находить ответы в симптомах, а не в метафорах. Но — да. Пожалуй, согласен.
— Это от шампанского, — сказал Пушкин.
— Возможно, — сказал Чехов.

XI. Достоевский и яблоко (снова)
Достоевский достал из кармана мочёное яблоко. Откуда оно взялось — никто не спросил.
— Федя, — сказал Гоголь, не поворачиваясь.
— Что?
— Не смотри на него так.
— Я не смотрю. Я чувствую.
— Что ты чувствуешь?
Достоевский помолчал.
— Что оно хорошее. Просто хорошее яблоко. И это почти невыносимо.
Гоголь повернулся и посмотрел на него.
— Знаю. Я про это и пишу.
— Про яблоко?
— Про то, что хорошее — невыносимо. Потому что оно заканчивается.
Достоевский откусил.
— Тогда надо есть быстрее, — сказал он.
— Нет, — сказал Гоголь. — Медленнее.

XII. Толстой и Петрович
Петрович вёл молча. Толстой сидел рядом почти до середины дороги молча. Потом спросил:
— Сынок, ты читал Евангелие?
— В школе, — сказал Петрович.
— А Руссо?
— Нет.
— А Прудона?
— Нет.
— Но ты возишь людей каждый день.
— Тридцать лет, — сказал Петрович.
Толстой помолчал.
— Тогда ты знаешь больше Руссо, — сказал он.
— Это вы серьёзно?
— Абсолютно. Руссо писал о народе. Ты — народ. Разница принципиальная.
— Ну... тогда спасибо.
— Не за что. Хочешь, дам книгу?
— Какую?
— «Войну и мир». Восемь томов. Там есть дуб.
— Спасибо. Я подумаю.
— Думай, — сказал Толстой с удовлетворением. — Это главное.

XIII. Блок у окна
В самом конце дороги, когда уже начались городские огни, Лермонтов прошёл по проходу и сел рядом с Блоком. Тот смотрел в окно на фонари, которые мелькали и гасли.
— Как ты? — спросил Лермонтов.
— Нормально. Для меня нормально.
— Написал что-нибудь?
— Начало. — Блок помолчал. — Знаешь, там в саду, у яблони... Я понял, почему Бунин пишет о том, что уходит. Потому что пока пишешь — оно ещё здесь. Хотя бы в словах.
— Ты это раньше не знал?
— Знал. Но сегодня почувствовал.
Лермонтов смотрел на фонари за окном.
— Я тоже, — сказал он. — Сегодня почувствовал.
Фонари мелькали. Автобус трясло — немного меньше, чем в начале, но всё-таки.
— Мишаня, — сказал Блок.
— Что?
— Я рад, что поехал не к аптеке.
Лермонтов едва заметно улыбнулся — то, что у него называлось улыбкой.
— Я тоже, — сказал он.
* * *
— Граждане гении! Остановка финальная! Всем — спасибо! Кому на Руси жить хорошо — тому, кто сейчас идёт спать, а не пишет до утра!
Выходили шумно, толкаясь, что-то забывая. Тургенев едва не оставил ружьё в багажнике, вернулся, забрал, записал что-то в блокнот — видимо, про ружьё.
Гоголь вышел последним. Постоял у двери, прижимая к груди тетрадь.
— Коля, — сказал Достоевский, — не вздумай.
— Не вздумаю.
— Обещаешь?
— Нет. Но постараюсь.
Достоевский вздохнул и обнял его — неловко, через собачку, которая тут же попыталась лизнуть Гоголя в нос. Гоголь отстранился, но тетрадь не выронил.
— Иди. Домой иди.
Гоголь кивнул и пошёл.

Пушкин догнал Лермонтова у перекрёстка.
— Мишаня, я переделал строчку. Слушай:

«Иван, пятидесятилетний,
Ты вечен, как апрельский лёд.
Твой голос — горький и заветный —
Сквозь годы к берегу плывёт».

— Четвёртая строчка хромает, — сказал Лермонтов, не останавливаясь.
— Я знаю. Но остальные три — нектар, согласись.
— Согласен.
— Правда?
— Не совсем. Но сегодня — да.
Они свернули за угол и пропали в темноте.

Петрович выключил двигатель, открыл форточку и закурил. Звёзды были как звёзды. Город шумел как город. В кармане лежала книга — «Антоновские яблоки», которую незаметно сунул ему Бунин при прощании, когда думал, что никто не видит.

Петрович её ещё не читал.

Но, наверное, прочтёт.
* * *
Конец