13 друзей Бунина

«Краткость — сестра таланта»,
— А. П. Чехов
«Широко раскинулась земля», — ответили остальные двенадцать.

Автобус «ПАЗ», нанятый Литфондом, нещадно трясло на выбоинах. Пункт назначения — дача Ивана Бунина. Повод монументальный: Ивану Алексеевичу — 50. Юбиляр ждал к пяти, а часы уже показывали половину шестого.
В салоне стоял гул, перекрывающий рёв мотора. Некрасов, в засаленной кондукторской тужурке, проталкивался сквозь локти и колени, выкрикивая: «Граждане гении, передаём за проезд! Натурой не беру, рифмами тоже!»

I. Посадка
Всё началось ещё на остановке.
Толстой явился первым — в холщовой рубахе, с котомкой и деревянной ложкой за поясом. Увидел автобус, долго смотрел на него с праведным укором, как на падшую женщину, потом всё-таки сел — но демонстративно на самое первое сиденье, рядом с водителем.
— Безнравственная повозка, — сказал он водителю Петровичу. — Но я поеду. Ради Вани. Он хоть и дворянин, но человек не безнадёжный.
Петрович промолчал. За тридцать лет работы на маршруте он видел всякое.
Пушкин явился с букетом и в новом цилиндре, который тут же снял, потому что в автобусе потолок не позволял. Сел на двойное сиденье, немедленно начал подмигивать Ахмадулиной, которая приехала с большим тортом и смотрела в окно с видом человека, уже сожалеющего о своём решении.
Достоевский прибежал последним, задыхаясь, с маленькой облезлой собачкой под мышкой.
— Мы уже уезжаем? Уже? Без меня? — выкрикнул он с порога. — Я знал! Я всегда это чувствовал! Меня бросают! Всегда бросают!
— Федя, мы ещё стоим, — сказал Чехов, не поворачивая головы.
— А, — сказал Достоевский и упал на сиденье рядом с Гоголем. Собачка завозилась. — Просто предчувствие было.
Гоголь уставился в окно и ничего не ответил. Он уже третий день пребывал в состоянии, которое сам называл «тихим ужасом бытия», и ехал на юбилей исключительно потому, что дома было ещё тише.
Последним в автобус втиснулся Тургенев — вместе с охотничьим ружьём, которое прислонил к поручню, и маленькой немецкой записной книжкой, куда немедленно начал что-то записывать.
— Иван Сергеевич, — сказал Некрасов, — ружьё оставьте. Мы не на охоту.
— Я всегда с ружьём, — ответил Тургенев с достоинством. — Это образ жизни.

Автобус тронулся. Некрасов объявил: «Следующая остановка — бунинская дача. Там всё дорого, буфета нет, зато антоновские яблоки бесплатно». Маяковский одобрительно хлопнул в ладоши так, что Есенин, задремавший у окна, вскинулся и схватился за шапку.

II. О подарке
— Господа, — прорезал гул усталый голос Чехова. Антон Павлович висел на поручне, стараясь не касаться соседей. — Мы едем уже вечность. Если мы не придумаем тост и не решим вопрос с подарком сейчас, Иван Алексеевич нас просто не пустит дальше калитки. Он же суров, как земский врач на вскрытии.
— Подарок! — встрепенулся Достоевский и прижал собачку крепче. — А я... я не успел. Совсем. Там была одна верная тема, я закинул на неё, инфа была сотка, должно было выстрелить к сегодняшнему утру, но, видит Бог, фортуна отвернулась. Миша, — он дёрнул Лермонтова за рукав, — дай косарь на подарок. Мне неудобно с пустыми руками к Ване идти.
— Я тебе дам косарь, — мрачно ответил Лермонтов, глядя в потолок. — Когда выйдем, дам в лоб.
— Господа, — снова сказал Чехов, — подарок — это цветы. У Пушкина букет. Этого достаточно.
— У меня букет для себя, — признался Пушкин. — Я же тоже красивый.
Чехов закрыл глаза.
— Я несу слова, — торжественно объявил Маяковский. — Слова — лучший подарок. Я скажу тост:

ИВАНУ —
ПОЛТИННИК!
ЭТО —
НЕ ШУТКИ!
ЖЕЛАЮ
НЕ БЫТЬ
СЛОВЕСНЫМ
УРОДОМ!
ЧТОБ ГОРЛО
СТИХОМ
РАЗРЫВАЛО
СУТКИ!
СЛАВА
ПЯТИДЕСЯТИЛЕТНИМ
ЗАВОДАМ!

— Каким заводам, Вова? — спросил Есенин, моргая. — Там дача. Там сад. Там яблони.
— Яблони — тоже завод, — отрезал Маяковский.
Толстой обернулся с переднего сиденья и ткнул ложкой в воздух:
— Я вот что скажу. Иван Алексеевич, при всём моём к нему уважении, слишком много занимается описаниями природы. «Антоновские яблоки», «Митина любовь»... Красиво, кто спорит. Но пятьдесят лет — это время пахать, а не эпитеты подбирать. Напишем ему так: «Ваня, желаю тебе отречься от собственности, раздать имение крестьянам и начать ходить босиком. В этом истинное величие, а не в нобелевских премиях, которых тебе ещё не дали, но дадут, и ты возгордишься, и это тебя погубит».
— Лев Николаевич, — сказал Чехов, — это не тост. Это приговор.
— Я тоже скажу, — вдруг произнёс Гоголь, не отрываясь от окна. — Я скажу ему правду.
Все посмотрели на Гоголя. Гоголь медленно повернулся.
— Иван Алексеевич. Пятьдесят лет. Всё проходит. Красота — иллюзия. Антоновские яблоки сгниют. И мы все сгнием. Но пока мы живы — надо писать. А рукописи лучше сохранять в облаке. — Он вздохнул. — Я говорю это себе, но всегда забываю.
Повисла тишина. Автобус подпрыгнул на ухабе.
— Это был самый тихий ужас, который я когда-либо слышал, — сказал наконец Набоков и поправил монокль. — Николай, вы невыносимы в своём совершенстве.

III. О тостах
— Друзья! — Пушкин вскочил, стукнулся цилиндром о поручень и снова сел. — Я начну. Чисто экспромтом, для вайба:

«Иван, ты наш венец лавровый,
В твоих словах — мороз и лёд.
Ты юбиляр наш пятидесяти... э-э-э... годовый,
Пусть муза в гости заплывёт!»

— Четвёртая строчка, господа, — это же просто нектар!
— Пошлость, — отозвался Набоков, брезгливо поправляя монокль. — Александр, ваш ритм скачет, как нетрезвый извозчик. Иван Алексеевич за такую «музу» запустит в вас томом словаря Даля. Я бы сказал так: «В лазури слов, в прозрачности опала, застыл полвека хрупкий силуэт...» Это эстетично. Это пахнет антоновскими яблоками, а не выхлопными газами этого чудовища на колёсах.
— Опять яблоки! — рявкнул Маяковский.
Ахматова, стоявшая у окна в своей неизменной вуали, горько вздохнула:
— Воля ваша, Владимир, но это слишком громко. У Ивана Алексеевича тонкая нервная система. Я бы просто прошептала:

«Губы сжав под вуалью украдкой...
Посмотрела с грустью в окно.
Пятьдесят — это просто охапка
Роз, впечатанных в полотно».

— Слишком много боли, — покачала головой Цветаева. — И слишком мало огня!
Цветаева вцепилась в поручень, глаза горели:
— Боли мало! Нужно, чтобы небо рухнуло! Иван! Ты — кость от кости нашей ярости! Пятьдесят — это не цифра, это крик совы в полночь, это край обрыва, с которого прыгаешь — и летишь, летишь, и никогда не достигаешь дна, потому что дно — это ты сам!
— Марина, — сказал Чехов очень тихо, — мы едем поздравлять. Не хоронить.
— Это одно и то же, — сказала Цветаева, но немного успокоилась.
— А про бездну? Про бездну-то забыли! — Достоевский прижал собачку к груди так, что та пискнула. — Иван Алексеевич, голубчик, пятьдесят лет — это же край пропасти! Там, в темноте, душа корчится! Я вот предчувствую: подаст он нам на десерт антоновское яблоко, а оно — с червем сомнения внутри! И мы посмотрим на этого червя, и червь посмотрит на нас, и в этом взгляде будет весь ужас и всё величие человеческого существования!
— Федя, — сказал Чехов.
— Что?
— Яблоко — это просто яблоко.
— Ты так думаешь, — горько усмехнулся Достоевский. — Ты так думаешь.
Тургенев, молчавший всю дорогу над своей записной книжкой, вдруг поднял голову:
— Господа, я всё записал. Предлагаю тост простой и честный: «Иван Алексеевич, вы написали о России так, как будто прощались с ней навсегда. За то, чтобы прощание длилось как можно дольше».
Наступила неожиданная тишина. Даже Маяковский не нашёлся что сказать.
— Вот это, — произнёс наконец Набоков, — пожалуй, недурно.
— Слеза, — сказал Есенин, шмыгнув носом.
— Это выхлопные газы, — уточнил Чехов.

IV. Происшествие с Блоком
На середине дороги выяснилось, что Блок едет не туда.
Он сидел в самом заднем ряду с закрытыми глазами и, судя по шевелению губ, сочинял что-то про ночь, улицу и фонарь. Когда Некрасов добрался до него с билетом, Блок открыл глаза и посмотрел в окно с выражением человека, только что проснувшегося в чужой стране.
— Мы едем... куда? — спросил он.
— К Бунину. На дачу. День рождения, — сказал Некрасов.
— А, — сказал Блок. — Я думал, к аптеке.
— Зачем вам аптека, Александр Александрович?
— Я там живу, — ответил Блок с полной серьёзностью и снова закрыл глаза.
Некрасов постоял рядом, вздохнул и пошёл обратно.
— Блок едет не туда, — сообщил он.
— Блок всегда едет не туда, — ответил Чехов. — Это его поэтика.
Лермонтов, до этого демонстративно смотревший в окно с видом человека, которому всё равно, но которому на самом деле очень не всё равно, вдруг оживился. Перегнулся через сиденье:
— Блок, ты с нами или нет?
Блок медленно открыл глаза.
— Я всегда с вами. Но я всегда немного не здесь.
Лермонтов подумал и кивнул:
— Уважаю.

V. Толстой и вопрос нравственности
За десять минут до дачи Толстой обернулся и попросил тишины.
Тишины не получилось, потому что Маяковский в этот момент спорил с Есениным о том, что важнее — заводы или берёзки, — и они оба кричали одновременно. Но Толстой был привычный.
— Друзья, — сказал он, перекрывая шум одним только тембром, — я хочу сказать важное. Мы едем поздравить Ивана Алексеевича с пятьюдесятью годами. Это прекрасно. Но я хочу спросить: много ли среди нас тех, кто прожил эти годы честно? Кто не солгал ни словом, ни делом? Кто не гнался за славой, а служил истине?
Молчание.
— Я, например, — продолжил Толстой, — написал «Войну и мир». Это было честно. Потом написал «Анну Каренину». Тоже честно. Потом отрёкся от дворянства, роздал имущество и ушёл из дома. Вот это — вершина.
— Лев Николаевич, — сказал Пушкин осторожно, — вы же ушли из дома в восемьдесят два года, за неделю до смерти.
— И что?
— Ну... немного поздновато для вершины.
Толстой посмотрел на Пушкина долгим взглядом.
— Александр, вы умерли в тридцать семь от глупой дуэли из-за светских сплетен. Не вам говорить о своевременности.
Пушкин открыл рот, закрыл и отвернулся к окну.
— Я, — вступил Достоевский, — прожил честно. Каторга, рулетка, долги, эпилепсия. Зато ни одного лишнего слова.
— Вы написали «Братьев Карамазовых» на восьмистах страницах, — сказал Чехов.
— Это всё необходимые слова.
— Все восемьсот страниц?
— Особенно «Великий инквизитор», — сказал Достоевский с достоинством. — Там каждое слово весит как судьба.
Чехов хотел что-то ответить, но передумал. Некоторые споры не стоят усилий.
Гоголь в этот момент достал из кармана маленькую тетрадь и начал что-то в неё писать. Все осторожно покосились.
— Гоголь, — шёпотом спросил Достоевский, — ты это не сожжёшь?
— Ещё не решил, — ответил Гоголь, не поднимая глаз.

VI. Приближение
Когда вдали показалась бунинская дача — белая, за яблоневым садом, с флажком на крыше, который хозяин вывесил в знак того, что ждёт, — в автобусе вдруг стало тихо. По-настоящему тихо, впервые за всю дорогу.
Даже Маяковский опустил голову.
Наверное, каждый думал своё. Пушкин, может быть, думал о том, что «годовый» — всё-таки плохая рифма, и надо бы переделать. Ахматова смотрела на яблоневый сад и, возможно, видела в нём что-то совсем другое. Достоевский прижимал собачку и шептал ей что-то успокоительное — непонятно кому из них двоих.
Тургенев убрал записную книжку и просто смотрел. Он умел смотреть так, что казалось — уже пишет.
— Господа, — сказал Чехов, и голос его был неожиданно мягким, — ружьё оставьте в автобусе. Иван Алексеевич — человек нервный.
— Уже убрал, — сказал Тургенев.
— Маяковский, вполголоса.
— Постараюсь, — сказал Маяковский. — Не обещаю.
— Толстой, никаких лекций о нравственности за столом.
— Я подумаю, — сказал Толстой, но тон был обнадёживающий.
— Достоевский, без бездны. Хотя бы до десерта.
— Ладно. До десерта.
— Гоголь...
— Я знаю, — сказал Гоголь. — Ничего не жечь.
— Именно.

Автобус остановился.

— Граждане гении! — крикнул Некрасов. — Остановка «Дача»! Конечная! Выходите, пока я вас всех не обилетил по второму кругу! Кому на Руси жить хорошо? — он обвёл пассажиров торжествующим взглядом. — Тому, кому сегодня пятьдесят, и кто ехал сюда не на этом автобусе!
* * *
Классики посыпались на траву, толкаясь и споря. Впереди всех шёл Пушкин — на ходу переделывая «годовый» в «именинный», что не рифмовалось ни с чем, но звучало достойнее. Рядом с ним шагал Тургенев, который всё-таки обогнал всех у калитки и теперь с независимым видом ждал, пока остальные подтянутся.
Позади плёлся Блок. Он не спешил. Остановился у яблони, посмотрел на неё долгим взглядом, потом достал блокнот.
Лермонтов притормозил рядом.
— Что пишешь?
— Ещё не знаю, — сказал Блок. — Но что-то здесь есть.
Лермонтов посмотрел на яблоню, потом на дачу, потом на гурьбу классиков у калитки, откуда уже доносился голос Толстого и смех Ахматовой.
— Есть, — согласился он.
И они пошли.
* * *
Дверь открыл сам Бунин.
Он был в белой рубашке, немного осунувшийся, с бокалом вина в руке, и смотрел на всю эту компанию с выражением человека, который примерно это и ожидал.
— Опоздали на час, — сказал он.
— Пробки, — сказал Пушкин.
— У автобуса не бывает пробок.
— Духовные пробки, — поправил Достоевский. — Экзистенциальные. Там была бездна на дороге, Иван Алексеевич, вы не поверите.
Бунин посмотрел на него, потом на собачку под его мышкой, потом — куда-то поверх всех голов, туда, где над садом уже зажигались первые звёзды.
— Ладно, — сказал он. — Заходите. Яблоки на столе.
— Я так и знал, — прошептал Достоевский.

И все вошли.
* * *
Конец