Сказка о Брате и Сестре

— Ну что, Ируська, егоза ты моя ненаглядная, присаживайся-ка рядом. Вижу, снова у тебя кукла без ноги, а машинка уже на запчасти разобрана? Эх, всё-то тебе пощупать надо, всё-то на зуб попробовать... Дай сюда, починим. А пока руки делом заняты — слушай. Сказка старая, да не простая. Про то, как мир устроен.

Сказка о Брате и Сестре

Давным-давно, когда звёзды ещё только учились светить — моргали робко, как новорождённые котята, — жили-были Брат и Сестра.
Девочку звали Война. Мальчика — Мир.
Сестрица твоя названая, Ируська, была девчонкой — огонь и ветер в одном лице. Ни секунды покоя: то забор повалит с разбегу, то цветок затопчет, не заметив, то игрушку в щепки разнесёт — и хохочет, довольная. А взрослые вокруг умилялись: «Ишь, какая живая! Какая сила в ней бурлит!»* Потакали ей, забавлялись её буйством. Никто не одёрнул, никто не остановил.
А Брат — тихий, ладный — ходил за ней следом, как нитка за иголкой. Где она сломает — он починит. Где вытопчет — он семечко в землю опустит, польёт, подождёт. И ни слова упрёка, ни вздоха тяжёлого. Знал он: такая уж у неё природа. Так Создатель задумал — не со зла.
Но выросла Сестра. Тесно ей стало в родном дворе, тесно в знакомых улочках. Захотелось ей по свету пройтись, себя показать, мир попробовать на прочность.
Шагнула за порог — и листья с деревьев посыпались градом, будто октябрь наступил в один миг. Земля под ногами вздрогнула.
Брат в ту пору спал. Проснулся — пусто. Тишина нехорошая, звенящая.
Пошёл искать. Да долго искать не пришлось: след её по земле тянулся страшный, глубокий — будто борозда от плуга, только вместо зерна в ней лежали руины. Там, где она прошла, дома оседали в пыль. Где ногой ступила — судьбы людские ломались, как сухие спички: тихо, коротко, без лишнего треска. Стала она не девочкой, а великаншей, и каждый её выдох приносил пепел, и каждый вдох — страх.
Брат шёл следом и плакал.
Видел он руины и понимал: не хватает больше сил всё это исправить. Сердца людей разбиты так, что слов утешения не найти — только осколки звенят под ногами. И чем больше росла Война, тем прозрачнее становился Мир. Таял, как свечка на сквозняке — тихо, неотвратимо.
И вот однажды, посреди выжженного поля, где даже вороны не кружили, Брат опустился на колени. Вздохнул — глубоко, как человек, который устал до самого дна. И затих.
Мир ушёл из этого мира.
А Война всё шла. Несла на плечах хаос и боль, не оглядываясь. Зачем оглядываться — впереди ещё столько всего.
Но земля-то, Ируська, круглая!
Прошла она кругом — и вернулась на то самое место, откуда всё началось. Видит: лежит кто-то в пепле. Знакомый силуэт. Знакомые руки.
И вдруг кольнуло. Прямо в середину каменного сердца — острой иголкой.
Стала она снова маленькой. Той самой девочкой из детства, которая ещё не умела разрушать по-настоящему. Опустилась рядом с Братом, прижалась к его холодному плечу, задрожала мелкой дрожью — и начала отдавать ему тепло. Всё, что было. До последней искорки, до последнего уголька.
Брат открыл глаза.
И увидел, как тело Сестры — ещё хранящее её черты, ещё тёплое — медленно, серыми хлопьями рассыпается в пепел. Тихо. Почти нежно.
Заплакал тогда Брат. Горько ему было — горше некуда. Но такова воля Создателя: не могут они дышать вдвоём. Пока один правит — другой в тени таится или в землю уходит. Нет им жизни одновременной.
Ну что, егоза, поняла? Сила — она ведь разная бывает. Можно так «наиграться», что и чинить потом будет некому.
Слушай дальше. Тётушка знает: там, где сказка кончается — жизнь только ростки даёт.
Остался Брат один на пустой земле. Тишина такая, что слышно собственное сердце: *тук-тук, тук-тук.* Звук живой, тёплый — удивительный на фоне всего этого молчания.
Под ногами — серый пепел. Тот самый.
Горько ему было, Ируська. Хотелось и самому лечь, закрыть глаза. Раз уж так заведено — врозь они не живут.
Но глянул он на свои ладони. А они светятся. Тёплые, живые — Сестра перед самым концом отдала ему всё своё тепло, и оно осталось в нём, как жар в печи после долгой зимней ночи.
Встал. Вытер слёзы ладонью. И пошёл обратно — по тому же кругу, по тому же страшному следу. Только теперь его путь был другим.
Где ступал — там пепел превращался в чернозём, тёмный и жирный, живой.
Где слеза его падала — там родник пробивался сквозь копоть, смывал её с камней, журчал что-то своё, тихое.
Где он останавливался передохнуть — там люди выходили из подвалов и лесов, смотрели друг на друга и впервые за долгое время не отводили глаз.
Трудно ему было. Сестра ломала быстро, с размахом, с удовольствием. А строить — дело долгое, кропотливое. Каждое зёрнышко надо согреть дыханием. Каждую рану на дереве затянуть, дождаться, пока кора зарастёт. Но Брат не сдавался — он знал: пока он жив, у земли есть надежда.
И вот что дивно, Ируська.
На том самом пепле, в который обратилась Сестра, росли цветы — невиданные. Яркие, крепкие, со стеблями как сталь. Будто сила её разрушительная не исчезла, а переплавилась во что-то иное. «Видно, — подумал Брат, глядя на них, — не зря мы такие разные. Без её бури я бы не ценил этой тишины. Без её разрушений не знал бы, как дорого стоит каждый новый кирпич в стене».
Шёл он долго. Десятилетиями. Города поднялись снова, сады зацвели. Люди смеяться начали, детей качать, песни петь — сначала тихо, вполголоса, а потом всё громче.
Но одну тайну Брат хранил в себе.
Где-то там — в глубине земли, или в тёмном углу людского сердца — Сестра не исчезла насовсем. Она спит. Ждёт своего часа. Чтобы однажды проснуться снова маленькой, любопытной девочкой, которой всё хочется потрогать и... сломать.
И задача Брата теперь — быть настолько сильным, чтобы, когда она откроет глаза, он уже стоял рядом. Чтобы успел взять её за руку раньше, чем она шагнёт за порог. И сказать — тихо, но твёрдо:

— Пойдём, Сестрёнка. Давай в этот раз не ломать. Давай вместе построим что-нибудь такое, чего ещё никто не видел.
Вот и сказке конец.
Брат-Мир сейчас по земле ходит, за порядком смотрит. А пепел... пепел — это просто память. О том, как важно беречь то, что имеешь. И тех, кто рядом.