Исповедь

Я забыл родительский порог,
Жизнь блатная сказкой донимала,
Мало было пройдено дорог,
А ошибок сделано — немало.

В этой жизни, как тут ни борись,
Я грущу строкой любимой песни
«Наш Господь, скорей теперь воскресни,
Назарет, о, дважды повторись!».

Чтобы мог сказать я без тревоги,
Бывший вор, подонок и бандит,
Многие даны в судьбе дороги,
Бродят много, а исход один.

…идет разговор о Кардаве,
Шипя, остывают чаи.
Все воры мечтают о славе,
Вернее, не воры, ВорЫ.

Да,были и розы, и астры,
И все, чем корили его,
И беличьи шубы, и астма,
И санкт-петербургское дно.

Да здравствует наша пирушка,
Хоть узкий, но тесный кружок,
По левую руку подружка,
По правую мой корешок.

Будь счастлива, молодость,
Где бы ни шла ты под промку и строй,
Тем, кто был на зоне, кто не был,
Отвесят поклон пусть земной.

Будь счастлива, молодость,
Где бы ни шла ты под промку и строй,
Тем, кто был на зоне, кто не был,
Отвесят поклон пусть земной.

Мы снова сошлись воедино,
Мы снова за общим столом,
На два пальца водки мы в пиво
За наши законы нальем.

Сегодня не будет поверки,
Замнач не отправит в поход,
Кругом Будапешт, все венгерки,
2017-й год.

А в сердце таится тревога,
И кровь воровская поет…
Всех лучше большая дорога,
Мы выйдем на полный вперед.

А в сердце таится тревога,
И кровь воровская поет,
Всех лучше большая дорога,
Мы выйдем на полный вперед.

Ни разу народ не печален,
Ни следа тоски на лице!
…все было веселым вначале,
Все стало кандальным в конце.

Есть память, есть участь скитальцев,
Есть книги, стихи, суета,
А жизнь вся прошла между пальцев,
И та, что ты жил, и не та.

В наш век, что ущербно-убогий,
Друзьями бросаться не след,
Так выпьем за верность до гроба,
За гробом неверности нет,

И нет ни Росси, ни мира,
Ни прошлых заслуг, ни обид!
Под «синькой» по царству эфирабыть
Босяцкое сердце летит.

— Окрасился месяц багрянцем,
Где море шумело у скал,
Поедем, красотка, кататься?
Давно у меня уже встал.

Умрешь ты во вторник, я в среду,
Начнут наши души терзать
За то, что Хасану ты, Деду
Забыла «спасибо» сказать.

И радость поет, не скончая,
И песня навстречу идет,
И девки смеются, кончая,
И встречное солнце встает.

И вот уже сумеркам невтерпь,
И вот уж за дымом вослед
Гайдук и ружье, вольный ветер
И конь, быть мне в этом числе.

И зори летели, и ночи,
Не взял ничего и не дал,
Я в юность билеты просрочил,
На все поезда опоздал.

Я всех позабыл! Фонарями
Пронизана зимняя ночь,
Опять пропадать над стихами,
Опять воду в ступе толочь.

Качается мерзлый орешник,
Стучит на холодном ветру,
И я, неприкаянный, грешный
Однажды над стихом умру.

Теплым ветром потянуло,
Смолк далекий гул,
Я смотрю, Москва уснула,
И я с ней уснул.

Перекресток, где Калина
И стоит, и спит,
Скрип шагов вдоль улиц длинных,
Огоньки вдали.

На моем стекле узоры
Начертал мороз,
Тот, кто был законным Вором,
Шапку не пронес.

День погас, в дали туманной
Сонмы звезд горят,
Шепот, робкое дыханье:
— Но теперь он «гад»…

Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца,
Ряд законных изменений
Первого лица.

В ресторанах пурпур розы,
Отблеск янтаря,
Плачет желтым камень, слезы,
Зимняя заря.

Холод, грязные машины,
Лужи и туман,
Закавказские мужчины,
Не Арбат, обман.

Выхлопные газы тают,
Гуще мрак ночной,
Иногда сирены лают,
Спи, Арбат ты мой.

Мне подруга изменила,
Скучно одному,
Песнь моя летит уныло
Сквозь мороз и тьму.

И в края доски латунной
С тайность грустью бьет:
«Здесь жил (дата, имя) Фурманов»,
Вор наоборот.

Все равно помру с печали,
Жить я не могу,
Все страданья безначальны,
Мир тому ВорУ.

Ночь и непогодь,
«Девятка» плохо топлена,
На свободе, все в порядке,
Холод из окна.

Бритый лагерный мужчина,
Пол страны сидит,
Где черпал ты эту силу,
Правильный бандит?

Прожитое. Грусть. Кручина
За сердце берет…
Бритый лагерный мужчина,
Жизнь наоборот.

Пишет всем, чтобы не ждали
Денег от него,
Он зверей, как елки валит,
Ведь Арбат его.

А тоска одолевает
Все сильней, сильней,
Пыжик ходит за дверями,
Это много дней.

У него по самый локоть
Руки все в крови,
А не надо урок трогать,
Понял, мон ами?

Мыкать горе, век трудиться,
Нищим умереть,
Он не хулиган, а принц он,
Как могли бы спеть.

Труд да горе, капля пота
Пополам с слезой,
Криминальная работа,
Ход тут воровской.

Камни, холод, мрак и молот,
Смелют в пыль, блатной,
Что бояться, кунем ворот,
Нам в тюрьме земной?

Горе тем, кто слаб и молод,
Тем, кто фраера,
Дэвид Боуи в фильме «Голод»
Тоже был братва.

Ломота в костях, мозоли
С кровью на руках,
Нет прочней земли и воли,
Чем родной Арбат.

Что ж сгубить его хотите,
Мусорам отдать?
Из ВВ спецгруппа «Витязь»
Любит тут гулять.

Прогуляйте с нами лето,
А, сержант, дружок?
Канареечного цвета
Едет воронок.

Выглянут лихие очи
Из-под «крытки» вновь,
Выйдут жестче и жесточайше,
И не в глаз, а в бровь.

Тихо тощая старушка
К фонарям бредет,
Изменила мне подружка,
Снова не везет.

Ножик хрястнет, ножик свистнет
В грудь, в живот и в бок,
Красною струею прыснет
Бывшая любовь.

Подвела! Зажмурюсь: «Где ты?»
Думать ведь отвык…
Или высунет из петли
Длинный свой язык.

Меж подъездов, меж решеток
Бронзовых своих
Переулки черных четок,
Центр Москвы притих.

Вольный ветр гудит с востока,
Запад нем и глух,
Изумрудом плещут в окна
Светофоры мук.

Вот несется черный ворон,
Хлопает крылом,
Кто-то был законным ВорОм,
Стал потом «козлом».

Гаснет месяц за «Смоленкой»,
А любовь горит,
Нет, не встанет на коленки
Правильный бандит.

Не туман стоял высоко,
Ветер пух крутил,
Ленинградка, слева «Сокол»,
Там вот он и жил.

Кто-то где-то пишет песню
На чужой мотив,
А Иисус еще воскреснет,
Он же бригадир.

Выйдет на эстраду тенор,
Руки распахнет,
«Мойкой» мы ему по венам,
Он не так поет.

В тихий дол лицом склонился
Ангел тишины,
Наш Арбат не изменился
Так же, как и мы.

От того ль, что в Божьем мире
Красота вечна,
Выше в ех других кумиров
Ставим идеал.

От того, что вечерами
Голос шепчет нам:
«Если в жизни не случайный,
Дом родимый — там,

Где запретки и баланда,
Вышки и понты,
Где встречаются команды,
Люди и менты.»

Меж Людей мы тени, тени,
Жизнь игра теней,
Криминальное движенье
Светлых, прошлых дней.

К нам прольется в двери камер
Светлая лазурь,
Напишу письмо я Тане
И поеду в БУР.

Поле широкое, снегом покрытое,
Лес, разукрашенный блестками инея,
Были и мы пацанами, бандитами,
Прочь улетает тревога унылая!

Этой сплошной безысходной картиною
Сердце подавлено, сам утомляешься,
Жизнь, как осенняя ночь молчаливая,
Вот за молчание ты и цепляешься.

Глянешь назад, словно цепь необъятная,
Глушь безответная, даль безотрадная,
Золото, камушки, ярко блестящие,
Все покупавшие, все продававшие.

Воры, бандиты работа гнетущая,
Только спасало, что живость природная,
А впереди нам сулило грядущее
Тюрьмы, болезни да старость голодную.

Зимние дни просветления явного,
Радостно-мертвые, бледно-унылые,
Гера, Сухой, столкновения неравные,
В Бутово стрелка с кровавою силою.

Страшное, грубое, красное, грязное,
Медленно рвущие чурки нечестные,
Жестко тупые менты безобразные,
Авторитеты, всегда бесполезные…

Рыцарям честным идейного мужества,
Всем, за свободу вершим чудесное,
Павшим во славу святого содружества,
Пухом земля или царство небесное.

Речи несвязные, взоры усталые,
В прошлом ответы ища невозможные,
Памятью жадною в это пикалово
Строчками дактиля тычу тревожно я.

В сумерки бледные, в сумерки мутные
Падают мысли-снежинки минутные,
Кроют все белым, как пух, одеянием,
Явкой с повинной, снегом-признанием.

Тянется память безмолвная снежно, и
Мысли нависли уныло-безбрежные,
Дремлет кромешник в пожизненном инее,
Странном, неясном, наколки все синие.

Всех сохрани, за братву погибающих,
Всех, оцинкованных с судьями битвами,
Всех, безутешною буквой страдающих
«Срок не конечный», святая Мария, ты.

Как не любить тебя, Родина бедная,
Снова мечтам остроплещущим предана,
Где пистолет, на Большом, на Каретном, а
Сердце Высоцкого, Влади пронзенное.

Мчался над миром средь мрака полночного
Дух беспокойный блатного движения,
Грабить не выйти разок на Болотную,
Есть ли сомнения, бросьте сомнения.

Мысли бесплодные, век безысходные,
Словно приливная, дрожь равномерная,
Нам не хватало не то, чтоб свободы там,
Адреналина и… (Музыка нервная.)

…в сердце усталое, жизнью разбитое
Сходит порою отрада невнятная,
Скиф и Француз рядом с Батей и Битою,
То поколение, чисто арбатное.

Мыслью далеко отсюда лечу я,
Вижу себя на коне в чистом поле,
Чую себя я впервые на воле,
Вот когда смертушки-смерти хочу я.

Смерти не знает волшебная Роза,
Всем поколениям она недоступна,
Сердце, не бойся Сибири, мороза,
В чем виновато ты, ты ведь преступно.

Все ты уносишь, суровое время,
Что ж ты Татьяну мою не умчало,
Мы все потерянное поколение,
Чей-то конец это чье-то начало.

не жду полночного свиданья,
Что мне в нем, — а что в нем для души?… —
Ни к чему мне новые страданья,
Бабы, филки, тонны анаши.

Уж давно полночный луч заката
Догорел на небе голубом,
Вся моя душа говном объята,
Пейзажным, пафосным говном.

Я не жду родного сердцу друга,
Все присели верные друзья,
Светлых дум и мрачного недуга
Поделить ни с кем ни смог бы я.

Я не жду и ласки вдохновения,
Лучше б его пес под хвост унес,
В этот мир, в холодный мрак забвенья,
Нет, не забегает даже пес.

Ночь кратка, сиять недолго лунам,
Утро их, конечно, умертвит,
Я один бессонный и безумный,
Полный звезд наколотых бандит.

…Дорожила ль жизнею своею?
Светлый пар клубится над рекой,
Ни о чем ни плача, не жалею,
Я б сошелся с мертвою женой.

Изо рта вынь член, ответь, фортуна,
Перед у тебя ко мне иль зад,
В Питере в таверне «Белла Луна»
Белочку словил один солдат.

Вспомнил я  года, как угасая,
(Все они, бедняжки, в свой черед),
По этапу шла жена босая
За моим вагоном целый год.
Шла она, безумная немного,
Свет погаснет, щебень отлетит.

Поезд шел в Сибирь, доспехи Бога
В виде срока я носил, бандит.

Дай мне руку и пойдём мы в поле,
Вон заря торжественно зажглась,
Я тобой все так же, Таня, болен,
В сотый раз как будто в первый раз.

Я с моей кавказскою тоскою,
Ты с своею русскую мечтой,
Помнишь, мы над тихом рекою
Целовались в ранний час с тобой?

И теперь, когда прошли те годы,
Где нам вечность песнь свою поет,
Первая ушла ты в сумрак, в своды,
Путь любой на кладбище ведет.

Каждый шаг по жизненной дороге
Был засчитан Господом рабе,
А моя душа в немой тревоге,
Мысли не о Нем, а о тебе.

Мимо жизни, шума и волнения
Мчит нас всех без пристани река,
Пес бы с ним, насрать на вдохновение,
Лишь бы не попутать берега.

Одинок и темен путь мой дальний,
Посреди ликующих глупцов
Я иду отверженный, печальный,
Где мой кров — и что такое кров?

Ночь глуха, я зажигаю спичку,
Я иду легко и далеко,
Не гоню, не матерюсь, не бычу,
С дев продажных требую гандон.

Умереть, опять чтобы родиться
В саван новых, медленных веков,
Тот, в который снова нам рядиться
Вновь прикажет фрайер или Бог.

Edler Freund, wo offnet sich dem Frieden,
Wo der Freiheit sich ein Zufluchtsort,
В христианстве вечный символ рыбы,
Меч в исламе, то есть, кто кого?

Где приют для мира уготован,
И в крови родится новый век,
Старый век братвой ознаменован,
Главное в бригаде Человек.

Дух вражды и дух разъединенья
От ментов на оперской «Земле»,
С вавилонского столпотворения
Держат они масть в тоске и зле.

В горе всех  вое растратить горе,
Хода дней не видеть над собой,
Не стареют пацаны в неволе,
Утром не идут с киркой в забой.

Позже ты поймешь, что нет спасенья,
Утомись бесцельностью пути,
Будут годы страшного сомненья,
По какой дороге мне идти.

Freiheit ist nur in dem Reich der Traume,
Und das schone bluht nur im Gesang,
А тюрьма нам все не стала мамой,
Дома ждут, а там конвой и ад.

Бледная, с поблекшими чертами,
Моя муза как больной урод,
Не хочу я больше в гости к маме,
Я и так в гостях который год.

Смотрит месяц в окна, как виденье,
Силы нет владеть больной душой:
— Как тебя зовут? Сергей Есенин,
Раз уж так взошел ты надо мной!

Ночь: не слышно городского шума,
Тайна в сердце грустное мое,
И светла, прозрачна эта дума
«Самое святое мы, ворье!»

Дух мой жаждет в этот миг молчания
Всем нам песнь хвалебную пролить,
Звезд не хватит выколоть сознанья
Воровского мысленную нить.

Ты не спишь, блестящая столица,
Ночь, как море темное, кругом,
Мафиози заказали пиццу,
Мама и тюрьма им самый дом.

Между мной и целою Вселенной
Ночь, как море темное кругом,
Я в своей Москве военнопленный,
Карты, тюрьмы, Guten Tag, шолом.

Ночь тиха и, может быть, не рада,
Что мы с ней остались вдвоем,
Девки у Нескучного, у сада,
Фонари за Чистым, за прудом.

Пожелайте ночи не заметить
С песнею пацанской на устах,
Быстро лишь растут чужие дети,
Дети подземелья никогда.

О, теперь я счастлив, я взволнован,
О, теперь я высказаться рад,
Знаю точно, ветер гасит волны,
А не волны ветер, правда, брат.

Wo ich sei, und wo mich hingewendet,
Als mein flucht'ger Schatte dich entschwebt,
Постовой в стакане тихо дремлет,
Присмотреться, чистый ведь еврей.

Вновь пошел я по « Ольгой дороге»,
Друг мой милый, ты винишь меня,
Тяжело мне, замерзают ноги
В тихом  вете гаснущего дня.

Ветерок, мое дыхание, тише,
Ту, что им живет, как и жила,
Может быть, во сне я вдруг увижу
Ореол любимого чела!

Может быть, в мгновенной снов измене:
— Муж, — душой забывшись, назовет…
Та, с которой я делил постель и
Страсти полной опиум, приход.

Что еще… И этого не надо,
Лишь дышать и помнить о тебе,
Ты одна мне радость и отрада
В нашей черной классовой борьбе.

Вот уж снег последний в поле тает,
И зовут друг друга журавли,
Вся любовь совсем не умирает,
Очень ошибаются они.

До свиданья, Таня, до свиданья,
И тебя узрим в сияньи и мы,
Нам с тобой наступит час свиданья
В свете нашей классовой борьбы.

Смерть и плач людские, вам я внемлю,
Шествуй, время, медленной стопой,
Я всю жизнь одной был даме верный,
В этом мир обретя и покой.

Умирают белые сирени,
На цветках, как ржавчины налет,
Я у оперов на подозрении,
Только меня пуля не берет.

Was ist weisses dort am gr;nen Walde?
Ist es Schnee wohl, oder sind es Schw;ne?
Тане на могилу торт «Шварцвальдер»
Я принес, ел, думал и о ней.

— Потуши свечу, занавесь окно,
Только ты не спи, день уже погас! —
По могилам мы разбрелись давно,
На руке часы, час в последний раз.

Путь широкий давно перед нами лежит,
Но нельзя по нему ни летать, ни ходить,
Если бы не случился на свете ковид,
Не погиб б не один криминальный бандит.

Осудив сам себя беспощадным судом,
Я брожу дикарем бесприютен и сир,
Я не враг никому, не скорблю ни о чем,
Что любить я хочу? Получается, — мир!

Я пил из черепа отца
За вечный путь во мгле,
Я знал от первого лица
Всю кухню на столе.

Противоречий странна сеть,
Равны Любовь и грех!
Так что нам, жить иль умереть,
Или убить нас всех?

Уведи меня в ночь, где течет Енисей
И сосна до звезды достает,
Уведи меня в зону, где много Людей
И, как надо, такой черный ход.

Я лишился той чаши на пире отцов
И веселья, и Тани своей,
Мне осталась лишь доблесть грядущих веков
И великое Имя Людей.

Многим Кремль наш проходит по горлу,
Отсекая сердца от мозгов,
Ну а я под лихую погоду
Вспоминаю Япончик, Монгол.

Лунный ливень по выгнутой шее,
Лунный камень под крупом коня,
Если ты воровать не умеешь,
Не воруй, а работай, варяг.

Хороша ты, уставная поза,
Тяжела кобура на боку,
От конвоя особая польза,
Могут Вору занять табаку.

2025-26