Жена Сизифа

Облачные дыры смешиваются в яд,
Вечностью в ребре тащу я томный взгляд
груз тишины, что страшнее гранитного зла,
Остается на веки и душит меня.

Ни упасть, ни разбиться, ни лечь, ни сказать «не могу».
Только жилы на шее, как тросы, вздуваются кругом.
Он уходит, а я остаюсь на пустом берегу
с этой страшной, немыслимой, адской, бабьей наукой.

Я училась годами смотреть на вершину, не жмурясь,
не кричать ему вслед, не кидаться под ноги толпе.
В этом городе, где на домах наросла глазурью
соль от слез, что я выплакала по его судьбе.

И однажды, наверно, когда перетрётся канат,
что нас держит двоих на краю мирозданья и быта,
он оглянется вниз, где тени пустые скользят,
и забудет меня. Потому что я крепко забыта.

Слышишь, милый! Я здесь! Я сварила похлебку из туч!
Я луну наловила в кувшин, чтоб светила в пещере!
Ты спустись! Раздави меня камнем! Испепели! Измучь!
Только дай мне побыть с тобой без лишних лобзаний.

Не даёт. Не сойдёт. Только грохот и пыль на зубах.
Только вечность, застрявшая в горле сухим кабелем.
Я люблю тебя, царь! Я люблю твой измученный прах!
Я — единственный бог, что тебе оказался не нужен.

Я устала стоять, опусти же камень с души.
Протяни мне ладонь, обожжённую, злую, из стука.

Но молчит вышина. Только камень срывается вниз.
И опять, и опять, и опять начинаться по новой.
Я — Сизифа жена. Я живу, закусившая высь.
Он уходит наверх. Я внизу. И никто не виновен.