Баллада о философском камне

В кварталах трущоб, где лютует нужда,
Где копоть ложится на старые крыши,
Болезнь убивает людей без труда,
И стоны сирот становятся тише.

В убогой лачуге, где холод сквозил,
Где мать над ребенком склонилась в печали,
Мальчишка в горячке лишался всех сил,
И губы его синевою кричали.

Она понимала: надежда мертва.
Но дверь отворилась, впуская морозы.
И тихо вошедший нашел те слова,
Что вмиг осушили горючие слезы.

Алхимик-отшельник. В ладони своей
Он бережно прятал крупицу рассвета.
И в темной лачуге для бедных людей
Настала пора долгожданного света.

Философский камень — великая суть.
Не золото жадных, не скипетр владыки.
Он призван здоровье в больного вдохнуть,
Стирая болезни жестокие лики.

Он каплю воды на кристалл опустил
И губ посиневших коснулся рукою.
«Пей, мальчик, — мудрец в тишине попросил. —
Болезнь не пойдет в эту зиму с тобою».

И чудо свершилось! Ужасная тень
Сошла с побледневшего детского лика.
В убогой лачуге затеплился день,
И мать задохнулась от радости крика.

«Он дышит! Он жив!» — повторяла она,
Слезами ладони его омывая.
А в темном углу, у глухого окна,
За этим следила фигура немая.

То рыцарь-аскет, облаченный в металл,
Защитник сирот и опора народа.
Он с братьями вместе обеты давал,
Чтоб в душах людских прорастала свобода.

Пока его братья дозоры несут,
Храня земляков от разбоя и знати,
Вельможи и лорды вершат лживый суд,
Презрев справедливость небесной печати.

Смотрел Паладин, как сияет кристалл,
Как жизнь возвращается в хрупкое тело.
Алхимик поднялся и тихо сказал:
«Ты видел? Мой камень — великое дело.

Он вылечит всех. Он исправит изъян.
Отступит чума, и отступит зараза.
Мой труд исцелит этот гибнущий стан
Без боли, без крови, без лжи и приказа!»

Нахмурился рыцарь, скрывая печаль,
В душе поднималась немая тревога:
«Он дарит спасенье, но мне очень жаль —
Во мрак уведет нас дурная дорога.

Взгляни на меня. Мой испытанный меч
Служил мне исправно на бранном просторе.
Но в храме у нас, чтобы веру сберечь,
Хранится клинок, приносящий лишь горе.

"Печать Покаянья" — так меч тот зовется.
Он режет доспехи, как тонкую ткань.
Но если корыстный к нему прикоснется,
Он в прах превратит оскверненную длань.

А если безгрешный возьмется за сталь,
Чтоб ради других отвратить злодеянье,
Развеет он мрака жестокую шаль,
Но жизнью заплатит за это деянье.

Твой камень — как меч. Он могуч и опасен.
Он лечит болезни, творит волшебство.
Но если правитель душою ужасен,
Твой труд приумножит его естество.

Ведь камень доводит до пика природу:
В больных он вливает спасительный свет,
А жадным подарит такую свободу,
Что мир содрогнется от горя и бед».

Алхимик молчал. Он не думал о зле,
Смотря, как смеется спасенный ребенок.
Но рыцарь был прав: на порочной земле
Свет истины хрупок и дьявольски тонок.

Внезапно шаги разорвали покой,
Звон стали ударил в глухие затворы.
Гвардейцы Короны идут за тобой,
Король устремил на алхимика взоры.

Дворец королевский сияет в огнях,
Но холод таится под сводом гранита.
У трона, забыв о священных корнях,
Собралась надменная, жадная свита.

Ввели мудреца. Он спокоен и тих,
Хотя на запястьях железные звенья.
Король, не скрывая амбиций своих,
Вещает с престола свои повеленья:

«Я слышал, старик, ты разрушил закон,
Слепил из песчинки великое диво.
Так слушай мой первый и главный канон:
Твой камень послужит Короне правдиво!

Придворный ученый читал твои свитки,
Но формул не понял, запутавшись в них.
Оставь же, философ, пустые попытки
Молчаньем спастись от приказов моих.

Я властвовать должен во веки веков!
Мне нужно бессмертие, золото, сила!
Чтоб мир содрогался от царских оков,
И власть никогда бы меня не забыла.

Свари мне кристаллы. И много, старик!
Чтоб каждый мой воин не знал больше ран.
Чтоб я совершенства земного достиг
И правил мирами, великий тиран!»

Алхимик вздохнул, понимая масштаб
Нависшей над миром кровавой угрозы.
«Мой царь, я пред истиной преданный раб.
Мой камень — не злато, не райские розы.

Он только лишь зеркало скрытой души,
Он множит и лепит из сущего — вечность.
Ты требовать силу его не спеши,
В нем спит роковая для всех бесконечность!

Пойми, Государь, это горький урок:
Корысть и гордыня в нем станут проклятьем.
Нельзя подгонять предначертанный срок,
Магическим, темным укрывшись распятьем».

Король рассмеялся, и эхо вдали
Ударило в своды пугающим звоном:
«Я — высшее благо на теле земли!
И воля моя управляет законом!

Я требую камень! А если отказ —
Твой нищий квартал полыхнет на рассвете.
Гвардейцы исполнят мой строгий приказ,
И в пламени сгинут и старцы, и дети».

Алхимик поник. Окруженный стеной
Из копий и взглядов, не знающих света,
Он понял: нельзя расквитаться ценой
Простого, пусть даже благого, ответа.

И чтобы отсрочить немыслимый час,
Чтоб выиграть время для бедного люда,
Он плел паутину из вычурных фраз,
Укрыв в многословье рождение чуда.

«Изволь, мой Король. Я исполню обет,
Но камень Великий — нелегкая плата.
Чтоб он излучал ослепительный свет,
Потребуется высочайшая трата.

Мне нужен субстрат, что копился века,
Эфирная сущность незримого свойства.
Чтоб стать Совершенным наверняка,
Потребует дело немало упорства.

Зовется он Игнис Мемория, знай!
То память огня, что живет поколенья.
Ее не отыщешь, хоть мир весь продай,
В ней скрыто тепло и людское смиренье.

Ее собирают по капле одной
Там, где затихают ветра штормовые.
Она не родится холодной зимой,
К ней глухи приказы твои роковые.

На поиск уйдут вереницы годов...» —
Сказал он, с надеждой взглянув на тирана,
Решив, что Король отступить уж готов,
Пугаясь масштабов великого плана.

Но тут из-за трона неслышно шагнул
Придворный ученый, надменный и гордый.
Он в записи старца с усмешкой взглянул,
И голос раздался, скрипучий и твердый:

«Мой царь! Этот старец хитрит неспроста.
Я понял язык его символов мрачных.
Его "Память огня" — абсолютно проста,
В ней нет ни загадок, ни рун многозначных.

Ведь Игнис Мемория — это налет,
Та сажа, что в печи крестьянской таится!
К зиме этот пепел тепло их вберет,
И в камень философский он превратится.

Пошлите гвардейцев в лачуги и в снег!
Ломайте их печи, крушите их своды!
Сгребайте всю сажу, чтоб наш оберег
Принес вам, мой царь, неземные свободы!»

Ударил мороз по худым площадям,
Сковала зима почерневшие крыши.
Гвардейцы идут по крестьянским дворам,
И плач матерей поднимается выше.

Крушат алебардами старые печи,
Срывают заслонки, ломают полы.
И гаснут во мраке последние свечи,
В мешки собирая остатки золы.

То Игнис Мемория, черный их прах,
Остаток семейного, мирного быта.
Оставив лишь холод и старческий страх,
И чаша терпения в горе разбита.

Из выбитых окон струится метель,
Детишки замерзли у злого порога.
Снегами укрыта пустая постель,
И нет ни пощады, ни смысла, ни Бога.

Но путь преграждая железной стене,
Ступают на снег паладины без страха.
Их лица суровы, их клятвы в огне,
Их вера не знает сомненья и краха.

Навстречу убийцам выходит отряд,
Мечи обнажив для святого дозора.
Но рыцари видят пугающий взгляд,
Не знающий боли, обид и укора.

Гвардейцы вкусили проклятый кристалл:
Их лица бледны, а движения — ртуть.
Жестокостью темной их души питал,
И черной гордыней наполнил их грудь.

И старший из братьев, сжимая эфес,
Вскричал, обращаясь к жестокой охране:
«Одумайтесь, волки! Попутал вас бес!
Вы топите город в кровавом тумане!

Зима на дворе! Людям негде здесь жить!
Вы отняли печи, разрушили своды.
Кому же ваш царь продолжает служить,
Лишая последних крупинок свободы?

Взгляните на слезы замерзших сирот!
Кровь этих невинных никто не забудет,
Проклятье падет на гвардейский ваш род,
И суд над убийцами праведным будет!»

Но сотник гвардейцев в ответ хохотнул,
Сверкнув неживыми, пустыми глазами.
Он сбросил перчатку, доспехом сверкнул,
Гордясь неземными своими дарами.

«Смешны ваши речи, убогий аскет.
Мы — первые слуги великого блага!
Нам камень открыл Совершенства секрет,
Мы бьемся во имя священного стяга.

Мы стали сильнее, мы стали умней,
Мы вечность возьмем у судьбы без поклона.
А эти крестьяне — лишь корм для свиней,
Расходный ресурс для величия трона.

Ты ропщешь о жизнях? О зимней ночи?
О глупых слезах, что замерзнут во мраке?
Послушай, глупец, лучше просто молчи,
Мы черпаем силу в магическом знаке!

Мы служим Короне, не ведая страха,
Нам воля монарха — единственный бог!
И если прикажут, крестьянская плаха
Утопит в крови этот жалкий порог!

Кристалл даровал нам святое прозренье,
Очистив от скверны людские сердца.
Мы миру несем только свет исцеленья!
А вы защищаете здесь мертвеца!»

«Безумцы! — ответил серебряный брат, —
Вам камень дал силу, но вы — словно звери.
Не будет вам воли, не будет наград,
Мы клятве верны, не считая потери!»

И грянула битва на мерзлом снегу,
Столкнулась гордыня с великой моралью.
Рванулись гвардейцы к немому врагу,
Окутав трущобы сверкающей сталью.

Мечи паладинов разят наповал,
Пытаясь укрыть от расправы несчастных.
Но влагу телесную выжег кристалл,
И нет в них крови от ударов напрасных.

Их плоть не берет ни клинок, ни копье,
Их мышцы не знают усталости в драке.
Кружит над кварталами уж воронье,
И тонут надежды в чернеющем мраке.

Упал первый рыцарь, пронзенный мечом,
Но даже в крови не оставил молитвы.
Второй принял смерть под тяжелым щитом,
Не дрогнув в горниле бессмысленной битвы.

Они не сдаются, они не бегут,
Они прикрывают отход бедолагам.
Свои же тела подставляя под кнут,
Под верным своим и разорванным флагом.

Стоят паладины, как каменный лес,
А монстры несут им слепые проклятья,
И падает снег с потемневших небес,
Готовя для павших героев объятья.

Наш рыцарь, последний, средь мертвой толпы,
Сражается яростно, словно в огне,
Он видит, как рушатся веры столпы,
А дети застыли в немой тишине.

Все кончено. Площадь залита в крови.
Гвардейцы шагают по мертвым телам.
И втоптаны в грязь идеалы любви,
Оставив трущобы немым небесам.

Израненный в схватке, теряющий свет,
Последний из братьев скрывается в мгле.
Он дал умирающим строгий обет,
И знает, что царствует зло на земле.

Его пропустили презрительно, вскользь,
Как жалкого пса, что не стоит удара.
Но гнев его душу пронзает насквозь,
Страшнее любого подземного жара.

В разрушенном городе плачет метель,
А в замке Король ожидает финала.
И в храме пустом, где святая купель,
Эпоха расплаты свой счет открывала.

Окончена битва. Растерзанный снег
Багровыми пятнами впитывал горе.
Закончился братьев оборванный век,
Угасла их доблесть в бессмысленном споре.

Лежали тела под холодной луной,
Покрытые инеем зимней печали.
И ветер кружил над промерзшей землей,
Где души невинных с молитвой кричали.

Последний из братьев, израненный в кровь,
Смотрел на разрубленный вражеской сталью
Свой орден, что нес в этот город любовь,
Укрытый отныне кровавой вуалью.

Склонился он тихо в кровавую грязь,
Сжимая в руках почерневшие льдины.
И видел, как смерть торжествует, смеясь,
Как в вечность уходят его паладины.

«Зачем? — прошептал он в глухую метель. —
Все то, что мы строили, в прах превратилось?
Мы людям несли утешенья купель,
А в кровь и страдания все обратилось».

Он вспомнил тот камень. Проклятый кристалл,
Что монстрам давал нерушимые латы.
Их дух под ударами гвардии пал,
Не выдержав этой жестокой расплаты.

Он понял: нельзя победить эту тьму
Словами о чести и праведным гневом.
К убийцам взывать, к их слепому уму,
Как воду носить под отравленным древом.

Умеренность стала причиной смертей,
Молитвы разбились о гордость тирана.
Лишь ярость спасет уцелевших детей,
Что прячутся в страхе от злого капкана.

А там, в подземельях, где прятался мрак,
Алхимик смотрел на финал заклинанья.
Он создал Великий, мерцающий знак,
Венец своего векового старанья.

И в этом кристалле пылал Абсолют.
В нем Игнис Мемория кровью искрилась.
Алхимик не знал, что невинных убьют,
И как эта магия в зло превратилась.

Но бряцнул засов, и вошел конвоир,
В доспехах, залитых рубиновой краской.
«Твой пепел, философ, обрушил весь мир!» —
Гвардеец смеялся под кованой маской.

«Мы вырвали печи из тысяч домов,
Мы выжгли кварталы, рубили смутьянов.
Мы кровью умыли трущобных скотов,
Чтоб выполнить волю великих тиранов.

Твой орден повержен, растоптан во льду,
Снега укрывают промерзшие трупы!»
Алхимик застыл, проклиная беду,
До крови кусая дрожащие губы.

Он понял: уловкой своей роковой,
Пытаясь спастись от безумного трона,
Он жертвою сделал народ трудовой,
И стал соучастником злого закона.

Наука мертва, если правит злодей.
Его фолианты — лишь пепел горящий.
Он предал науку и предал людей,
Создав этот камень, в ночи леденящий.

Смотрел он на камень, что должен был стать
Лекарством от боли, надеждой вселенной.
Теперь этот камень отправится в рать,
Чтоб сделать их злость навсегда неизменной.

«О, нет, не бывать! — прошептал он в тиши. —
Я сам породил это алчное племя.
И я же очищу изъяны души,
Пока не иссякло последнее время».

Смешав реактивы в дрожащих руках,
Он начал готовить опасную смесь,
Чтоб замок развеять в пылающий прах,
Чтоб сбить с палачей королевскую спесь.

Пусть бомба взорвется в сияющем зале,
Где празднует свита кровавый успех.
Чтоб своды дворца в грандиозном обвале
Сокрыли навеки их дьявольский грех.

Пока обреченный готовил запал,
Скрываясь в тени ледяного порога,
Последний из братьев свой храм отыскал,
Уставший от битв и слепого итога.

Святая обитель зияла дырой,
Потухли лампады, разбиты святыни.
И лишь в алтаре, за священной чертой,
Хранилась реликвия древней твердыни.

Шаги Паладина средь мрака неслись
Под сводами скорби и каменной боли.
Он шел к алтарю, устремленному ввысь,
Чтоб стать инструментом божественной воли.

Там спал на парче легендарный клинок,
Укрытый от взглядов, безмолвный и строгий.
Он ждал терпеливо свой истинный срок,
Скрывая в металле финал одинокий.

«Печать Покаянья». Холодная сталь.
Она не простит ни корысти, ни страха.
Пробьет лицемерья железную шаль
И сбросит трусливого в облако праха.

Но рыцарь не дрогнул. Он снял свой доспех,
Склонил свои раны пред мертвым распятьем.
«Прости мне, Господь, мой невольный огрех,
Что братьев не спас я под вражьим проклятьем.

Я верил в терпенье, я верил в любовь,
Я думал, молитвой спасают заблудших.
Но дьявол из камня впитал нашу кровь,
На смерть обрекая товарищей лучших.

Они не продались за вечную плоть,
Их души чисты пред Твоими очами.
Теперь я прошу: помоги побороть
Того, кто увенчан своими грехами.

Я знаю цену. Я готов заплатить.
Возьми мою жизнь до последней крупицы.
Лишь дай мне возможность тирана убить,
Чтоб стерлись во тьме палачей вереницы».

Он руку простер к рукояти меча,
Коснулся ладонью серебряной грани.
«Пусть гаснет во мне моей жизни свеча,
Чтоб монстра повергнуть на поле сей брани!»

И вспыхнул клинок ослепительным днем!
Он принял обет, не отторгнув заклятья.
И храм озарился холодным огнем,
Приняв Паладина в стальные объятья.

В подвале, где тени сливались в одно,
Алхимик готовил возмездия пламя.
Он знал, что погибнуть ему суждено,
Но он подорвет королевское знамя.

Остатки кристаллов, смертельный эфир
Он в колбу собрал, чтоб разрушить преграды.
Чтоб вспыхнул, очистив от скверны весь мир,
Лишив палачей долгожданной награды.

Но дверь отворилась под лязганье лат.
Ученый придворный вошел в подземелье.
С усмешкой взирая на брошенный взгляд,
Он прервал немое творца рукоделье.

В руках его хищных сверкал Абсолют —
Великий Кристалл, небывалый на свете.
«Король ожидает, вам цепи несут,
Пора оказаться за тайну в ответе!

«Твой порох напрасен и колбы с огнем,
Успеха добьешься ты в этом едва ли!
Мы план твой коварный в зачатке сомнем,
Погибнешь под звоном сверкающей стали.

«Эй, стража! Убейте седого творца!
Не нужен нам больше фальшивый учитель!»
И стража рванулась к ступеням крыльца,
Чтоб кровью залить роковую обитель.

«Ошибся, стервятник! — воскликнул творец. —
Ты взял мой шедевр для короны проклятой.
Но здесь, в этих колбах — науки венец,
Что станет для вас роковою расплатой!»

Разбил он сосуд об искрящийся пол.
Эфир первородный столкнулся со светом.
Ученый от страха к порогу пошел,
Но поздно: расплата пришла за ответом.

И грянул невиданный, яростный взрыв!
Раскрылась геенна в дворцовой твердыне.
Магической бури ревущий порыв
Сметал этажи, словно в дикой пустыне.

Сквозь толщу гранита прорвался удар,
Энергия камня, что гибель таила.
Гвардейцев спалил раскаленный пожар,
И вспышка во мраке солдат поглотила.

Ученый рассыпался пеплом седым,
Сгорев до костей в ослепительной вспышке.
И замок окутал удушливый дым,
Поставив предел королевской излишке.

Оплавились башни под диким огнем,
Взметнулось светило звездою высокой.
И ночь озарилась пылающим днем,
Разверзшись во мраке дырою глубокой.

Расплавилась вмиг, словно воск на огне,
Стена вековая, что город стращала.
Стекла водопадом в глухой тишине
Твердыня, что власть Короля защищала.

Течет дикий камень пылающей лавой,
Бурлит и шипит, остывать не спеша.
Смешалась порода с гвардейской оравой,
И в небо метнулась героя душа.

Волна от удара по храму скользнула,
Где рыцарь с мечом оставался вдвоем.
От взрыва земля словно тяжко вздохнула,
И вспыхнуло небо кровавым огнем.

Колонны в разрушенном храме дрожали,
Земля содрогнулась от страшных чудес.
Меч вспыхнул в руках, как завещано стали,
И рыцарь покинул свой тихий навес.

Он вышел наружу, и взору предстала
Звезда рукотворного, дикого зла.
Дворцовая башня вдали громыхала,
Она, словно факел, во мраке цвела.

И понял герой, озирая картину:
Алхимик ошибку свою искупил.
Он смертью пробил королевскую тину,
И путь для возмездия кровью открыл.

Сверкала в ладонях «Печать Покаянья»,
Зовя за собою в пылающий бой.
Он принял всю тяжесть святого призванья,
Чтоб с монстром сойтись в этот час роковой.

Он шел сквозь трущобы, не чувствуя боли,
Сквозь мертвый, кровавый, истерзанный снег.
Туда, где Король в упоительной доле
Вершил свой бессмертный, безумный забег.

Приблизился рыцарь к зияющей ране.
Пылающий жар обжигает глаза.
Но меч защищал в раскаленном тумане,
А в сердце застыла глухая слеза.

Пылающий камень течет под ногами,
Бурлит, пузырится, как адова пасть.
Но он продвигался сквозь магму шагами,
Чтоб свергнуть безумную, алчную власть.

Потоки базальта шипят на морозе,
Гранит превратился в текучую медь.
В пугающей, дикой, разрушенной позе
Твердыня осталась во мраке чернеть.

По вязкому камню, сквозь копоть и пламя
Вступает во тьму обреченный герой.
Он поднял высоко священное знамя,
Защитником став пред кровавой горой.

Расплавленных стражей пустые доспехи
Вмурованы намертво в каменный пол.
Ему остается сквозь эти помехи
Шагнуть в тронный зал, где сияет престол.

И вот он заходит в чертоги разврата,
Где прячется зло в золотых зеркалах.
И ждет Короля роковая расплата,
Чтоб демона алчность рассыпалась в прах.

Шагнул Паладин сквозь расплавленный камень
В сияющий золотом скорбный чертог,
Где алчности вечной бушует орнамент,
Где правит безумный, искусственный бог.

Вдоль стен — уцелевшая свита тирана,
Вкусившая раньше волшебный кристалл.
Их лица бледны, в них не видно изъяна,
Но каждый в них душу свою потерял.

С рычаньем звериным, забыв о манерах,
Рванулись вельможи, от гнева рыча,
В своих извращенных, немыслимых мерах,
Наткнувшись на свет рокового меча.

Взмахнул Паладин ослепительной сталью.
«Печать Покаянья» карает грехи,
Разя их с какой-то святою печалью,
Кромсая тела на куски и штрихи.

Священный клинок игнорирует латы,
Он рубит без промаха, крошит щиты.
И воют вельможи от страшной расплаты,
Теряя иллюзию злой красоты.

Их раны дымятся, их муки безмерны,
И плоть рассыпается, жарко горя.
Бессильны пред светом исчадия скверны,
Осыпавшись пеплом у трона царя.

Герой шел вперед, не бросая ни взгляда
На корчившихся в агонии слуг.
Для падших творений закрыта пощада,
Смыкался над ними пылающий круг.

И падают на пол надменные лики,
Визжат от бессилья, сжимая рубцы.
Сливаются в стон их ужасные крики,
Хрипят совершенные эти лжецы.

А царь на престоле смотрел, цепенея,
Как гибнет его совершенный отряд.
Как рушится власть, от меча сатанея,
И как неотвратно вершится обряд.

Поняв, что обычным мечом не отбиться,
Король поднимает Великий Кристалл.
Он жаждет с божественной силою слиться,
Вбирая в себя Идеала оскал.

Вкушает эфир, растворенный в бокале,
И замок от крика его задрожал.
В таком извращенном, пугающем шквале
Никто никогда на земле не страдал.

Спадает корона, ломаются кости,
Вздуваются вены, меняется стать.
Вбирая энергию алчности, злости,
Готовится Демон из пепла восстать.

Уже не король, а ожившая глыба
Из мрамора, золота, льда и греха.
В нем нет ни изъяна, ни слабого сгиба,
А сущность его бесконечно глуха.

«Я — вечность! — раздался ревущий раскат. —
Я — бог! Совершенство! Венец мирозданья!
А ты — лишь пылинка, бредущая в ад,
Ищущая здесь своего покаянья!»

Но рыцарь молчал. Из истерзанной груди
Сочилась по капле священная кровь.
Он знал, что не вспомнят о нем эти люди,
Но он заслонял их живую любовь.

Ударило Зло с сокрушительной силой,
Рассекши гранитный, пылающий пол.
Герой устоял над горящей могилой,
И лезвием светлым к чудовищу шел.

Удар за ударом! Схлестнулись титаны!
Гордыня и жертвенность в смертном бою.
Удары чудовища — как ураганы,
Герой же стоит на последнем краю.

Клинки высекают кровавые искры,
На мраморе скользком сплетается шаг.
Движения монстра безжалостно быстры,
Но рыцарь спокоен, встречая свой мрак.

Ведь Зло не постигнет великой идеи:
Героя не держит пугающий страх.
Чтоб больше не правили миром злодеи,
Чтоб Зло превратилось в бессмысленный прах.

Монстр бьет по щиту, сокрушая пластины,
Ломая ключицу, сминая доспех,
Смеясь над попыткой упрямой личины
Оспорить его абсолютный успех.

«Ты смертен! Ты жалок! Сдавайся, глупец! —
Ревело создание с ликом из злата. —
Пришел твоей вере бесславный конец,
Прими же пощаду от высшего брата!»

Но рыцарь, шатаясь, поднялся с колен.
«Печать Покаянья» в руках засияла.
Его не страшил уготованный тлен,
В нем искра великой любви трепетала.

Вложил он в удар свою душу и свет,
Всю жизнь, что осталась в истерзанном теле.
Исполнив последний и главный обет,
Доказав свою веру на праведном деле.

Шагнул он под страшный, размашистый взмах,
Открыв свою грудь для удара когтей.
И Зло торжествующе взвыло в стенах,
Пронзая защитника слабых людей.

Когтистая лапа пробила преграду,
Разорвано сердце, дыханье свело.
Но рыцарь, не ждавший за жертву награду,
Вогнал свое лезвие прямо во Зло.

Священная сталь распорола гордыню,
Пройдя сквозь хваленый, божественный щит.
Разрушив проклятую эту твердыню,
В которой лишь подлость и мерзость звучит.

Взревело чудовище в муках бессилья!
Такого отпора не ждал Абсолют.
Сгорели его нечестивые крылья,
Возмездие свыше ему воздают!

Оно осознало, сжимаясь от боли,
Что жертвенный дух невозможно убить.
Что нет идеальнее рыцарской доли —
Себя за других навсегда положить.

Оно задыхалось в пылающем свете,
Смотря в эти полные веры глаза.
Дрожа, как испуганный зверь на рассвете,
Познавший, что значит святая гроза.

Осел на колени пронзенный владыка,
Растерзанный правдой, убитый мечом.
Застыла гримаса безумного лика,
В чертоге, пылающем ярким огнем.

Сраженное Зло захрипело от боли,
Осознав, что проклят надменный финал.
Конец наступил его варварской воле,
Поверженный идол со стоном упал.

Проклятый владыка становится пылью,
Струится на мрамор багровая взвесь.
Теперь его гордость становится былью,
Развеяна светом тиранская спесь.

Последний из братьев, израненный в схватке,
Едва удержался на слабых ногах.
Он отдал себя без единой оглядки,
И свет угасает в усталых глазах.

Священный клинок он возносит устало,
«Печать Покаянья» вонзая в гранит.
Исполнена клятва. И времени мало,
Магический долг никого не щадит.

Природа святыни диктует замену,
За чудо придется ответить сполна.
Уходит защитник, покинув арену,
И душу качает покоя волна.

Сквозь стены, пробитые яростным взрывом,
Врывается ветер, холодный и злой.
Своим очищающим, сильным порывом
Он кружит над мертвой, кровавой золой.

Касается ветер лица Паладина,
Срывает доспехи и тяжесть кольчуг.
И тает бесследно земная личина,
Рассыпавшись пеплом на камни вокруг.

Смешались на камне остатки тирана
И пепел героя, святого бойца.
Закрыта навеки кровавая рана,
И нет у великой той скорби конца.

А с неба на город ложится лишь бремя,
От дикого взрыва чернеет зима.
Никто не забудет проклятое время,
Лишь скорбь накрывает пустые дома.

Пылают руины, и пламя съедает
Остатки величия, роскошь и трон.
Дворцовая башня во тьме догорает,
И в небо взмывает трагический стон.

А пепел от взрыва летит на трущобы,
Кружится со снегом в морозной ночи.
Стихают порывы безумия, злобы,
И гаснут во мраке пожара лучи.

Крестьяне выходят из пепла и праха,
С надеждой взирая на утренний свет.
Свободен их город от гнева и страха,
Закончилось время лишений и бед.

Утерян бесследно магический камень,
Сгорели в огне колдовские скрижали.
Погас в подземельях алхимика пламень,
Чтоб люди подобного больше не знали.

Да, это, наверно, благая потеря.
Секрет превращения страшно познать
Для тех, чья душа — словно логово зверя,
Готовая свет и добро растоптать.

Любое, пусть самое светлое чудо,
В руках у тиранов рождает лишь боль.
Слова Паладина во тьме не забудут,
Сыграв в этой битве великую роль.

Свобода дается не магией тайной,
Не золотом, льющимся в руки глупцов.
А жертвой, свободной и необычайной,
Молитвой и кровью погибших борцов.

Мир выжил. И снова возводятся печи,
Чтоб снова согрелись простые сердца.
Навеки запомнятся эти предтечи:
И подвиг науки, и подвиг бойца.

Разбита навеки эпоха гордыни,
Забыто искусство, утрачен секрет.
Пустеют руины зловещей твердыни,
Оставив потомкам свободный рассвет.