В том городе

В том городе, где вместо памятников – сквозняки,
где таблички с названьями улиц выскоблены до цинка,
где в подъездах пахнет варёной сгущёнкой и жжёной пылью,
где часы на вокзальной башне стоят, как стрелка прибоя, упёршись в «шесть»,
потому что время ушло в разнос и ему плевать на усилие,
там, в квартире, где триста лет не мыли полы и не ели,
где на спинке стула висит пиджак, населённый молью,
ты сидишь, исчертив салфетку пунктиром «цели».
И, должно быть, считаешь, что это зря – всей этой болью
мне светить на чужбину.

Я узнаЮ этот город по запаху прелой листвы и окалины,
по тому, как трамвай на повороте взвизгнет дискантом,
как в акценте продавщицы ещё тлеет военное «а»,
как гортань, обожжённая гарью, смягчает согласные,
точно хочет укрыть их от сквозняка.
Я его отличу по наклону чердачных антенн,
по фанере, заколоченной наспех крест-накрест,
по тому, как плывёт отопления вялый галенит
вдоль по венам батарей, по чужим квартирам,
по тому, как – не глядя – ты кладёшь на стол прибор
для того, кто ещё не пришёл.
И прибор этот, кстати,
с прошлой осени ждёт, отражая свечи узор,
потому что посуда, как совесть, не терпит пустоты и вакансий.

Ты прости, что я всё по картам, по широтам, по спряженьям глаголов,
что на выдохе – Север, на вдохе – Юг, и гортань заложило,
что за тридевять верст твой голос, лишённый тела и флёра,
раздаётся, как эхо в горах: запоздало, уныло.
Но я двигаюсь к свету, который ты включишь в полночь,
чтоб не спотыкаться впотьмах о порог и о стул,
я – та самая стрелка, которой невмочь
замкнуть круг.

И однажды, когда распакуется вечность,
отвалившись от вещей изолентой,
и когда тишина запечатает мне веки
сургучом,
я войду в этот город.

Я войду – и осяду на дне твоих лёгких,
как пыльца, как частица того кислорода,
что когда-то делили на двоих.
И оконная рама, ссохшаяся за годы,
впустит воздух – и больше не скрипнет.
Вот и вся география.
Вот и вся свобода.

Когда стихнут поезда и смолкнут вокзальные птицы,
когда даже эхо устанет повторять моё имя,
я войду в этот город,
как входят в неубранную комнату умершего:
осторожно, боясь задеть,
боясь, что каждая вещь ещё хранит тепло,
а ты уже не имеешь права к нему прикасаться.

Но ты жив.
Ты сидишь у окна, и на стекле – паутина трещин,
сквозь которые свет распадается на спектр.
Ты не оборачиваешься.
Ты говоришь:
«Я знал, что ты придёшь. Я просто не знал – когда.
Я отмечал дни на стене.
Потом перестал.
Потому что каждый день – это слишком часто.
А каждый час – слишком редко.

Я почти перестал.
Осталось чуть-чуть – вот здесь, под ребром.
Я думал, оно рассосётся само.
Не рассосалось».

Я кладу руку тебе на плечо.

Город за окном –
не больше, чем декорация к этому жесту.