В пылу ближневосточного пожара или о сочувствии к

Они ушли — не громко, не прощаясь,
Как путник, утомлённый долгим днём;
И, новым небом тихо восхищаясь,
Своим  не называли старый дом.

Оттуда нам — с учёностью холодной —
Они твердили: «Ваш удел — застой;
Мы обрели простор международный
И знаем путь для родины иной».

И долго так, из безопасной дали,
Нас поучали — как нам жить и как нам быть;
Как будто жизнь, которую оставив,
Легко словами заново сложить.

Но вдруг судьба — насмешлива и строга —
Их новый мир дыханьем потрясла;
И тень беды у нового порога
Негаданно и тяжело легла.

Тогда — о диво памяти упрямой —
Вдруг вспомнился забытый ими край:
И тихий двор, и дом когда-то самый,
И детских лет неповторимый май.

И ищут вдруг — без гордости вчерашней —
Не мудрых слов, не дальних голосов,
А тёплый взгляд земли своей вчерашней,
И простоту её немногих слов.

Но жизнь сурова: память не исправит
Ни поздний вздох, ни горечь этих строк;
Кто отрекался — тот уже не вправе
Назвать своим покинутый порог.

И те, кто их когда-то понимали,
Кто с ними жил одной судьбой, одной,
Давно уже под тихими крестами
Нашли покой под влажною землёй.

Их голоса — в ушедшем поколенье,
Их тёплый суд умолк в глухой дали;
С ним отошло и прежнее терпенье,
И старые понятия земли.

А молодёжь — иного уже века,
Иных забот, иных дорог полна;
Ей чужд укор чужого человека,
Что помнит дом, оставивший сполна.

Она глядит спокойно и сурово:
Ей прошлый спор — как тень давнишних лет;
И для неё в речах пришельца снова
Ни прежней боли, ни участья нет.

Так рвётся нить незримого влияния —
Не громко, нет, но медленно и строго:
Когда уходят люди, смыслы, понимание
Стирается и память у порога.

И не ищите жалости у тех,
Чьи годы клонит к тихому покою:
Они когда-то вынесли свой грех
И тяжесть дней — наедине с судьбою.

В их пору бурь никто не звал на помощь,
Их боль прошла без дальних голосов;
Им был один свидетель — только совесть
И молчаливый круг  знакомых образов.

Их бросил мир — и выжили без крика,
Без жалоб, без протянутой руки;
И стала жизнь сурова и велика,
Как степь, где ветры вечны и резки.

Теперь они молчат — не от презренья,
Не от холодной гордости своей:
Им просто чуждо позднее прозренье
И запоздалый плач былых друзей.

Вы там, вдали, под новую свирель
Невольно пели принятые песни;
И чуждый строй, и чуждую модель
Вы называли правдою небесной.

И с высоты спокойных берегов
Судили нас — поспешно и сурово;
Как будто мир из нескольких шагов
Понятен стал вам проще и толковей.

А мы ж для вас — ничто и ни о чём,
Лишь тень страны, оставленной когда-то;
И лёгким, равнодушным языком
Вы нас судили — холодно и свято.

Но в тех словах, летевших издали,
Была не только горечь укоризны:
Они незримо в душах наших жгли
То лучшее, что было в прежней жизни.

То чувство братства, узы мирных лет,
Ту память о державе пережитой —
Где, как бы ни был труден наш рассвет,
Мы всё же были связаны защитой.

Теперь же — нет ни прежнего тепла,
Ни той тоски, ни веры безоглядной:
Всё то, что жизнь когда-то берегла,
Истлело прочь с насмешкой беспощадной.

Эдуард Во;йна, Кишинев, февраль 2026