70 Влага из рукава

Воздух над стройкой стоял не колыхался — он застыл киселем, густым и едким, прожигающим горло при каждом вдохе. Солнце вбивало гвозди в затылок. Кирпичи раскалились так, что через рукавицы жгло ладони, металл слепил глаза и обжигал даже взглядом. Работа встала колом. Осталась только одна мысль — липкая, пульсирующая, как больной зуб: пить.
- Воды! — голос звучал, как треск сухой доски.
- Выжрали всё! — пустая двадцатилитровая канистра с утра еще хранившая холод, теперь валялась бесполезным пластиковым трупом.
Все баклашки, которые ребята принесли с собой, тоже были пустыми.
Мы сидели в тени недостроенной стены. Тени, правда, было не больше, чем воды в наших жилах. Просто чуть менее пекло. Лица спеклись, пот высох, оставив на рубахах соляные разводы. Мы дышали, как рыбы, выброшенные на берег, — часто, мелко и безнадежно.
И тут я краем глаза выцепил Тиграна.
Он молча поднялся — тяжело, будто центнер бетона на горб положили. И побрел не к тени, не к колонке, а под палящее солнце, к груде плит на отшибе. Туда, где даже ящерицы дохнут.
«Допекло мужика, — равнодушно подумал я. — Сейчас грохнется».
Но Тигран не упал. Он запустил руку в щель между плит, пошарил там и вытянул… тряпку. Свою же старую, грязную рабочую рубаху, которую, видимо, спрятал с утра. И с каким-то остервенением, зажмурившись, сунул манжет в рот. Засосал тряпку, как теленок вымя.
Я хрипло фыркнул, едва не рассмеявшись, но смеха не вышло — из горла вырвался только кашель:
— Гляньте, пацаны! Тигран рукав сосет! Грязную рубаху! Тронулся умом на жаре!
Кто-то рядом сипло хмыкнул. А я смотрел и не понимал: если рубаха грязная, с чего она мокрая? Пот на такой жаре высыхает мгновенно, не успевая пропитать ткань.
Тигран стоял к нам вполоборота. Его кадык ходил ходуном, скулы свело напряжением. Он не жевал тряпку. Он втягивал. Выжимал зубами и губами.
Минута тишины, слышно только, как воздух дрожит. И тут Валера, самый молодой, подался вперед, вглядываясь, и выдавил с ужасом:
— Мужики… Да он же пьет!
Словно обухом по голове. В этой фразе не было логики, но был животный холодок, пробивший даже сквозь пекло. Он пьет! Не из канистры, не из лужи. Из рубахи! Он принес воду и спрятал бутыль между плит. Выпил всю нашу воду, теперь, как крыса, тайком высасывал влагу из грязного рукава! Подлость? Нет, это было предательство на клеточном уровне.
Ярость ударила в голову быстрее, чем кровь успела добежать. Я вскочил, забыв про слабость. Земля качнулась, но я устоял и заорал, сдирая горло в хрип:
— Ты охренел? Дай ребятам воды.
Хотя никто и не выпил бы эту позорную воду, но я хотел не просто пристыдить его, а засунуть головой в нечистоты.
Тигран медленно вытащил рукав изо рта. Губы его блестели — влажно. Он посмотрел на нас. Не зло, не с вызовом. А с такой тяжелой, всезнающей усталостью, от которой меня передернуло. Во взгляде его сквозило не презрение даже, а тоска по нашему идиотизму.
— А вы… — голос его был тих, но врезался в тишину острее моего крика, — вы такую пить не будете. Эта — грязная.
Он отвернулся и снова припал к своему мокрому рукаву, высасывая жизнь из тряпки, которую мы бы побрезговали поднять с земли.
Мы стояли, впаянные в этот зной. Слова его не просто повисли — они придавили нас к земле сильнее гравитации. Истина была проста до скрежета зубовного. Тигран не был ни идиотом, ни предателем. Он был единственным живым среди нас. Он увидел воду там, где мы видели только грязь. Он нашел источник в пустыне, пока мы, умные и гордые, умирали от жажды в двух шагах от него, уткнувшись носом в пустую канистру.
Стыд — он не соленый. Он горький. Горечь въелась в пересохшее нёбо, смешалась с пылью. Я смотрел, как ходит его кадык, и чувствовал этот вкус. Вкус только что выученного урока. Унизительного, как пощечина.