Нервы обнажены

Из распоротых швов бытия вылезает вата,
а точней — стеклостружка, разбитая в пыль звезда.
На глухом перекрестке, где тень от столба распята,
застывают трамваи, как вмерзшие в лед стада.
Наши нервы, как нити накала, искрят под кожей,
в каждом пальце пульсирует взорванный материк.
Я стою у стены, ни на что уже не похожий,
то ли вымерший вид, то ли чей-то истошный крик.
Это время сжимает гортань, как тугая леска,
оставляя лишь хрип да слепую копоть в груди.
Здесь пейзаж из картона, простуды и перелеска,
и не нужно пророчить, что ждет нас там, впереди.

В коммунальных потемках, где чайник поет о вьюге,
невесомый святой пьет заваренный крепко чай.
Мы идем по прямой, замыкаясь в порочном круге,
чтобы в бездну шагнуть, оступившись так, невзначай.
Каждый нерв обнажен, словно провод в сырой парадной,
ток бежит по предсердиям, выжегши пепел снов.
И становится жизнь ослепительно безотрадной,
среди мокрых фасадов и темных слепых дворов.
Но сквозь трещины плит пробивается стебель света,
тонкорунная нить, золотое веретено.
И неважно, кем песня в подвале была допета,
если дно мирозданья — двойное, как и вино.

Что останется нам? Только снег на пустых перронах,
да щербатая флейта в кармане худом. Терпи.
В этом городе зябком, в его равнодушных лонах,
замыкаются цепи на самом краю степи.
Наши нервы впиваются в небо, как ветви вяза,
перепутав созвездия с россыпью фонарей.
И эпоха на дне, тяжела и пучеглаза,
словно мертвая рыба, извергнутая из морей.
Так дыши этим воздухом, режущим, словно бритва,
пока кровь не остыла в преддверии немоты.
Обнаженная боль — это тоже теперь молитва,
в черно-белых краях, где давно сожжены мосты.