В тот год был урожай калины

Весь вчерашний вечер и сегодня сутра Шарик воет тоскливо и протяжно, аж жутко становится. «Смерть почуял» – подумала старуха – «Примета есть такая, а вот интересно, чью смертушку-то почуял, свою или же мою?» – буднично подумала старуха и, охая, вышла во двор. «Ты что, Шарик?.. Что с тобой, щей лила – не ешь, на хоть водички попей» – хозяйка линула в эмалированную миску воды. Шарик, чтобы уважить хозяйку, немного полакал, но воды с языка стекала обратно в миску. Шарик поднял голову и долго, не мигая, смотрел на старуху, глаза слезились. «Совсем ослеп» – вздохнула – «Вечером спущу с цепочки». Шарик лизнул руку старухе, потом заскулил, мол, спусти сейчас. «Нет, брат, потерпи до вечера, и не надо меня благодарить, это я на тебя должна молиться. Сколько лет со мной маешься… Другой раз зальёшься весело, заповизгиваешь, а я и знаю, знакомые кто-то, бегу открывать и не ошибусь. И цыпляток не трогал никогда» – продолжала разговор старуха – «Усядутся на тебя, шёрстку щиплют, а ты хоть бы раз взъелся, мух только ловишь. А в лес тогда ходить могла, уж не отстанешь, Шарик ты, Шарик. Ты даже не представляешь, кто ты для меня» – вздохнула, ушла в дом.
Вечером, как обещала, отпустила Шарика на волю. Ночью спала плохо, думы одолевали, старость – не радость, не зря, ой, не зря, кто-то приметил. Шарик успокоился. Ну, вот и хорошо, почудилось, видно, что-то ему или же потосковал по лету. Утром, ни свет, ни заря, старуха вышла во двор. Поёжилась, позвала Шарика, собака не откликалась – «Куда это он запропастился?» – старуха забеспокоилась, чуя неладное. Открыла калитку, вышла, постояла, всматриваясь в осеннюю темноту, тишина, как будто весь белый свет вымер. Аж жутко стало. Живём, живём – хлеб жуём, а деревня-то, как стояла на одной ноге, так и продолжает стоять в темноте и бедности, жалко…
А Шарик в эту пору лежал в глубокой колее, угодил ещё с вечера. Так и не смог выкарабкаться. Заслышав старуху, он виновато заскулил. «Ты что это удумал» – зашептала старуха под ухо Шарику – «Тут зрячие и то лоб расшибут, а ты, почти слепой, по гостям собрался!» – выговорившись, помогла собаке. Шарик лизал руки хозяйке и скулил, прощался. «Тяжёлый какой, всё одно – мужик пьяный» – заметила старуха. «Ты, Шарик, полежи тут, отдохни, я мигом, щей тебе принесу, поешь, сил наберёшься, и домой пойдём. Мне, Шарик, одной никак нельзя» – Подытожила старуха – «Одна я с тоски помру». Шарик проводил взглядом старуху, которая за всю его собачью жизнь ни голос на него не подняла и ни разу ни в чём не укорила. Глаза у Шарика были полны слёз. Шатаясь, он побрёл туда, где когда-то молоденьким щенком пугал весёлым лаем уток. Завизжит с приступом на них, на передние лапы припадёт и заливается, а утки на крыло, воду мутят, кричат, а ему весело… Завернул в проулок, спустился к речке, где-то здесь доживает свой год черёмуха, а рядом тополь-исполин у самой кромки воды. Сколько лет стоит, а хоть бы что, только что-то рано листву осенью стал сбрасывать, не перечит ей, да и что толку. Шарик прилёг под тополем, положив морду на лапы. Лёгкий ветерок рябил водную гладь, тянуло сыростью, кровь уже не грела.
Целый день убивалась старуха в поисках Шарика, выспрашивала у добрых людей про него, никто ничего не знал. Как в воду канул – говорят в таком случае.
После потери Шарика старуха решила – «Всё, пора. Вот зиму спроважу и собираться буду. Зимой умирать – одни хлопоты» – рассуждала старуха – «Земелька стылая, попробуй добудь её, людей только намаешь, да и кто проводить-то захочет в стужу-то… Нет, весной умирать буду…»