Письмо, что не увидит света

Беру кисть. Тушь ложится на листок,
Как первый снег на утреннюю крышу.
Пишу: «Мой друг, как короток восток,
Как долог вечер...» — но никто не слышит,
Никто не дышит рядом.

Пишу тебе, хотя ты далеко,
Хотя ты там, откуда писем не бывает.
За окнами бамбук дрожит легко,
Луна в пруду, как лодка, застывает,
А я всё шлю приветы.

«Я вспоминал, как мы пили вино
В беседке у пруда, где лилии сияли.
Ты говорил: „Всё в мире — лишь кино,
Лишь тени на воде“, — и мы молчали,
И цапли пролетали».

Пишу, макая кисть в пустоту,
В чернила ночи, в собственное сердце.
Я буквы вывожу — и на лету
Они хотят в ладонь твою согреться,
Но некуда им деться.

Здесь, на столе, огарок догорел,
Свеча текла, как времени слеза.
Я столько слов уже пересмотрел,
А всё пишу — глаза боятся глаза
Закрыть и не открыть.

«Ты помнишь ли, как пахнет дождь в горах?
Как пахнет чай, настоянный на мёде?
Теперь я одинок, как старый птах,
Что в клетке золотой, но на свободе
Уже не может быть».

Я знаю: ты не прочитаешь строк,
Что я пишу все ночи напролёт.
Бумага пожелтеет, как песок,
И ветер её в поле разнесёт,
Ни слова не оставив.

Но я пишу. Привычка — это всё,
Что у меня осталось от былого.
Когда душа уже не в счёт, не всерьёз,
Когда не нужно более иного,
Чем просто выводить:

«Здоров ли ты? Какая там погода?
Цветут ли сливы у твоей стены?
Я здесь, внизу, у самого у брода,
Жду, когда выйдешь ты из тишины,
Из лунного сиянья...»

А за окном уже светает край,
Туман ползёт, как молоко по блюдцу.
Я дописал. Прощай. Или прощай?
Я всё равно не перестану драться
С забвеньем за тебя.

Сложу листок, но не заклею край.
Пусть дышит он последнею строкою.
«Ты жив, — шепчу, — покуда я пишу.
Покуда тушь встречается с рукою,
Мы дышим с тобою».

И вновь беру я новый, чистый лист,
Хотя в коробке кончилась бумага.
Пишу по воздуху, по сердцу, по лучу:
«Я здесь. Я жду. Я не приму ни блага,
Ни вечности — без слова.

Я буду класть иероглифы в ночь,
Пока рука не станет тенью тени.
Ты не придёшь. Но ты прогонишь прочь
Моё молчанье в этой круговерти.
Прощай. И будь, что будет».

А на столе остался только свет,
Да кисть в руке, дрожащая слегка.
Письмо, которому уж тысячи лет,
Но не прочтёт его ничья рука,
Лишь тишина — и та, кого уж нет.