Из истории болезни

Вечер втекал в постель, как пиратский грог.
Бёдра, отринув плоть, истончались слезами ног;
руки сужались в кольца, холодный пот
смывал очертания плеч, чей рельеф продрог
в отсутствие тела. В этой глухой прихожей
духу недоставало души, а душе — костей.
И запах разлуки, на Доширак похожий,
был единственным из ожидаемых здесь гостей.
Сердце молило: «Только не это кресло,
не этот квадрат окна», — и замирало,
словно оно в грудной клетке уже не воскресло,
а лишь занимало место, которого мало.
Сон — это та же комната, правда в профиль:
мяуканье возле двери, предвещает визит.
Но вместо кота-бедолаги-дистрофика
входит ворона — вестник того, что болит.
Она ковыляет к миске, пьёт, и природа птичья
сдаёт назад: из клюва течёт изнанка.
Сырое мясо на кафеле — вот и вся притча.
Смерть коротка. Дворник. Огонь. Жестянка.
— Зачем этот мусор? — Слушай, я просто делюсь.
— Я не люблю такое. — Прости, если сможешь.
— Не совершай ошибок — и я не позлюсь.
— В жопу иди. Там себя подытожишь.
Ночь наступила — отсутствие всяких «но».
Она металась в постели, ища опоры
в собственном вдохе, пока за другим окном
кто-то подвёл черту под ненужным спором.
Там, где жизнь прерывается, став числом,
простыня казённая с номером «пятьдесят девять»
покрыла то, что раньше было теплом.
(Впрочем, какая разница, во что верить).
Извлечение из архива (пера и чернила):
в четыре ноль восемь, когда рассвет
ещё не набрал оборотов, а тьма не остыла,
врач констатировал то, чего больше нет.