Серёге

Куда запропастился, подполковник? –
мне от дурной догадки неспокойно,
вне доступа с Покрова телефон…
А может слёг на скромный пансион
в какой-нибудь Ухте с прекрасной клушей,
сменил диету, рассовал беруши,
чтоб не касались дикторы ушей
о перемоге скорой чёрти-чьей.
Что ж, вариант… для блинчика в сметане,
плешивого хорька на склоне лет,
но волчий нюх подсказывает – нет,
такой, как ты, подъюбником не станет.

Мы – без пяти минут неандертальцы,
аминь над кнопкой разминает пальцы,
от поцелуя взмок Искариот,
а рыжий тараканище ползёт –
ни каблука для гада нет, ни дуста… 
Живём подённо. ПВО не густо.
Пасём с окна стремительный потоп.
Но, впрочем, вши, винтовка и окоп
радушно ждут двадцать четыре на семь,
всё включено: контракт, протез, венок.
И только Яхве ведает про срок,
отпущенный славянской биомассе.

А вдруг, Серёга, от распевки будней
твой чин повышен до кульбита в бункер,
трубишь аларм с отважной глубины,
и времени в обрез звонить с войны,
рулишь невосполнимым авангардом –
беспутно войску в поле от неправды…
Ни пуха ни пера твоим живым,
тебе – пореже жаброй черпать дым
и в небо не спешить с приставкой «можно?».
Крепись, спасай от маршалов полки,
за вас всем миром, яви вопреки,
молельный стон великий и ничтожный.

Я представляю, братик, нашу встречу:
разговорившись, только после третьей
кололи б несговорчивых груздей
под бульбу без мундира – за друзей!
за ВДВ! за тех, кого нет с нами,
изрубленных в бекон двумя Чечнями,
сирийской муткой, нынешней бедой…
Какой ты стал! – ни капли не седой,
с одной дырой в юдашкинском х/б,
светящийся эдемской пасторалью…
Как видишь, я пока не умираю
и безутешно рад навек тебе.

06.03.26