Второй закон термодинамики любви

Вместо ключа в замочную скважину входит энтропия.
Холод берет аккорды на ржавых трубах хрущевок,
где мы растеряли наш мед и тяжелую кровь, как слепые
рыбы, чья чешуя лишена гравировок.
Там, за окном — не пейзаж, а распад геометрии, хаос,
смешанный с пеплом от выкуренных папирос.
Смотри: даже ангел на шпиле немного свихнулся и сгорбился, каясь,
что не донес до губ твоих звонкий мороз.
Это физика, детка. Тепло переходит в остывшую глину.
Мы — лишь система частиц, забывающих свой первоначальный танец.
Двигатель глохнет. И я подставляю сквозняку свою спину,
словно прожженный насквозь самозванец.

Если бы маятник пел, он бы выл на оборванной жиле,
как скоморох, что повесился в цирке на собственных стружках.
Стынет вавилонская башня в разбитом пустом автомобиле,
стынет чаёк в оловянных выщербленных кружках.
Стрелки часов — как ножи, что кромсают эфир на куски.
Боги смеются, читая санскрит по узорам на старых обоях,
а энтропия растет, распуская грибницы тоски,
множа нули в уравнениях наших, до боли простых и сбоящих.
Вот и закончился ток. Только мятая фольга шуршит,
только сверчок за печью зубрит мантры зимней нирваны.
Золото наших безумств превратилось в графит,
в серую пыль, затянувшую древние раны.

Значит, так надо. Так учит глухой календарь.
Хаос стремится к максимуму, забирая слова и ключицы.
То, что горело, как скифская дикая гарь,
должно остыть и в кристалл навсегда превратиться.
Не обернуться. Не склеить разбитый хрусталь.
Второй закон непреложен для тел и для душ в этой стылой вселенной.
Я обнимаю твою остывающую печаль,
зная, что нежность останется — тенью, константой, нетленной.
Пусть осыпается мир. В ледяной тишине
есть красота завершенного цикла, где мы с тобой плыли.
Точка. Предел. Только иней на темном окне
пишет трактат о любви, победившей термодинамику в пыли.