Коммунальная Венера

Спичка чиркнет о кафель, рождая копеечный свет.
Из недр коммунального мрака, где стынет мышиная рать,
выступает она — словно выцветший чей-то портрет,
не требуя жертв, лишь бы право на кухне в молчании спать.
Ее пена морская — стиральный порошок в коробке,
ее раковина — чугунная ванна на ржавых когтях.
Здесь каждый сосед — то ли Брут, то ли Будда в короткой
рубахе ночной, чья вечность застряла в путях.
Она поправляет халат. Под изношенной тканью не мрамор,
а горькая, вязкая глина, замешанная на крови.
И стонут за стенкой моторы, как слепые брамины,
отпевая эпоху, не знавшую слова любви.

Коромысло трамвая скрипит за окном, как несмазанный крест.
В серебряном чайнике булькает яд для грядущих царей.
Венера готовит свой борщ. Вавилон принимает арест,
пока из-под плинтуса смотрит на нас пантеон упырей.
Она улыбается так, что трещит штукатурка в углах,
и сыплется звездная пыль в алюминиевый таз.
Божественный хмель на ее шелушащихся, бледных губах
это чистый этил и вода из щербатых, надколотых ваз,
скрывающих робко прямую геометрию неба.
Осиновый кол или скомканный лавровый лист?
В котел летит все. Ни зрелищ не нужно, ни хлеба
она королева хрущевок, чей взгляд неизбежно тернист.

И когда по утрам, раздвигая тяжелую штору из мглы,
она обнажает плечо, над которым не властен распад,
я вдруг понимаю: империи мертвого мира малы
пред этой вселенной, зажатой меж газовых плит и заплат.
Пусть время грызет эту плоть, распыляя по ветру труху,
мы все здесь — античные тени в растянутых свитерах.
Коммунальная матерь сидит на скрипучем полу, наверху
то ли лампочка тлеет, то ли звезда обращается в прах.
Не нужно ни слов, ни спасения, ни даже чудес.
Достаточно видеть, как в мареве серых картин
она поднимает глаза к потолку, заменяющему свод небес,
предчувствуя скорый финал, или просто — квитанцию, клин,
вбитый в самое горло. Мы молимся сизому дыму.
И катится жизнь, как пустой дребезжащий вагон на восток,
по стылым путям к неизбежному, страшному Риму,
где вместо колонн — лишь облезлый дверной косяк и замок.