Сильвия Плат. Love Letter

Как рассказать, что изменилось:
Сейчас жива — была мертва,
Как камень - мертв и безразличен,
И неподвижна, как скала.
Не просто притянул чуть, нет –
И не оставил глаз открытый,
Смотрящим в небо, без надежды
Синь, звезд разлет в себя принять.

Нет. Я спала, как змейка спит,
Как галька, камень меж камней,
В зиме, что белый хлад несла.
Я как соседи, холодна
Была к милльону колких щёк,
Которые зима, создав,
Несла базальт оплавить щёк.
Они слезами растеклись,
Им веры нет. Они замерзли.
Скрыв мир камней во льду холодном.

Как палец скрюченный спала.
Проснулась. Я — как воздух, вдох
Разрушен панцирь, как роса
Прозрачна. Выдох. И кольцом
Булыжники вокруг меня.
Как это я могла понять?
Свечусь,малютка-мышь,раскрылась
И пролилась, как воск, ручей,
В траве, под молодой ракитой.
Не обманулась. Это — ты.

В деревьях, камне — свет без тени.
Растёт, прозрачен как стекло, мизинец мой.
Я, словно мартовский росток, набухла:
Почки: ноги-руки, нога, рука.
От камня к облаку расту.
Я чем-то, может быть, похожа на бога,
Воздухом плыву, и обновлённая душа
Чиста – пластинка ледяная. И это – дар.

Love Letter
by Sylvia Plath

Not easy to state the change you made.
If I'm alive now, then I was dead,
Though, like a stone, unbothered by it,
Staying put according to habit.
You didn't just tow me an inch, no-
Nor leave me to set my small bald eye
Skyward again, without hope, of course,
Of apprehending blueness, or stars.

That wasn't it. I slept, say: a snake
Masked among black rocks as a black rock
In the white hiatus of winter-
Like my neighbors, taking no pleasure
In the million perfectly-chisled
Cheeks alighting each moment to melt
My cheeks of basalt. They turned to tears,
Angels weeping over dull natures,
But didn't convince me. Those tears froze.
Each dead head had a visor of ice.

And I slept on like a bent finger.
The first thing I was was sheer air
And the locked drops rising in dew
Limpid as spirits. Many stones lay
Dense and expressionless round about.
I didn't know what to make of it.
I shone, mice-scaled, and unfolded
To pour myself out like a fluid
Among bird feet and the stems of plants.
I wasn't fooled. I knew you at once.

Tree and stone glittered, without shadows.
My finger-length grew lucent as glass.
I started to bud like a March twig:
An arm and a leg, and arm, a leg.
From stone to cloud, so I ascended.
Now I resemble a sort of god
Floating through the air in my soul-shift
Pure as a pane of ice. It's a gift.

1960 год

read by A Poetry Channel
https://www.youtube.com/watch?v=k_6FuuehnLQ

Читая «Love Letter» Сильвии Плат: письмо человеку или описание действия любви?

Поэма Love Letter Сильвии Плат на первый взгляд выглядит как простое любовное обращение: лирическое «я» пытается описать перемену, произошедшую с ним под воздействием некоего «you». Однако текст оказывается гораздо менее определённым. Его грамматика и система образов оставляют читателя перед несколькими возможными интерпретациями. Он раскрывается постепенно, и только прочтя последнюю строфу, понимаешь, что надо пересмотреть весь предыдущий текст.

Нам придется прыгать от начала к последней строфе и обратно, чтобы увидеть скрытые потоки в тексте поэмы.

Первое, на что стоит обратить внимание, — название.

Поэма называется не The Love Letter, а просто Love Letter. Отсутствие определённого артикля ослабляет ощущение конкретности. Это может быть не письмо, или ответное письмо, определённому человеку, но и одно из возможных «любовных писем», почти обозначение жанра.

Название допускает несколько прочтений:

1. письмо любимому человеку
2. письмо о любви
3. письмо, написанное любящему.

Текст играет с этими возможностями и не даёт оснований окончательно выбрать одно из этих значений. Напротив, он сохраняет их одновременно, оставляя пространство для более широкого — даже космологического — понимания любви.

Кто пишет письмо и кому оно написано?

Поэма написана от первого лица. Автор письма пытается описать изменение, произошедшее с ним под воздействием «you», адресата. Первая строка — Not easy to state the change you made — говоря о трудностях при попытке автором описать изменения в нём, вызванные появлением адресата, настраивает нас на прямое понимание текста. Автор, Сильвия Плат, пишет письмо кому-то, кто, появившись на её орбите, либо выразив любовь к ней, либо вызвав её любовь, произвёл в ней перемены, которыми она хочет с ним, этим «you», поделиться. Прочтя название, «Любовное письмо»,  и первую строку, мы сразу настроены воспринимать текст как послание любимому с попыткой описать чувства и эффект, который любовь вызвала. Но это — наш прыжок к привычным восприятиям. В первой строке не раскрывается, пишущий ли полюбил адресата, или он отвечает на любовь адресата (отвечая или не отвечая взаимностью: в последней строфе мы увидим пишущего изменившимся, но холодным, как лёд).

Мы не только не знаем, кто этот «you», адресат, но мы не знаем:   «Я» — это авторо, или это  воображенный автором лирический герой (ЛГ), от имени которого автор говорит?

Вопросы о том: кто/что есть «Я», ЛГ, в этой поэме, и кто/что есть этот появившийся «you», меняющий своим появлением пишущего «Я», возникали у меня при попытке связать все части текста вместе. Я, как и любой читатель, как и рассчитывала Сильвия, при первом чтении пошёл проторенной дорогой понимания любовных писем.

Давайте сформулируем вопросы, на которые не отвечает ни первая строка, ни первая строфа, продолжающая говорить о взаимодействии «Я» и адресата; ни вторая строфа — рассказывающая об изменениях, происходящих с «Я» при появлении и под воздействием адресата.

Вопросы на которые текст не даёт прямого ответа:

      1. Кто пишущий: автор, Сильвия Плат, или (ЛГ), не обязаный быть человеком?

      2. Кто/что есть этот, появившийся в жизни ЛГ и меняющий его, адресат?

      3. Адресат полюбил ЛГ, или ЛГ полюбил адресата?

      4. Кто или что есть ЛГ, меняющийся под воздействием адресата?

      И последний вопрос -  что было открытием автра, о чём он не может с нами не поделится: позволю себе задать этот вопрос, процитировав Осипа Мандельштама и оставив его окончательную формулировку читателю:

«И море, и Гомер — всё движется любовью».

Сейчас только отмечу: Поэма не противоречит тому, что ЛГ автора — Земля и «You», адресат, — Весна. Изменения, происходящие с «Я» — весеннее оживание. Вторая строфа — это и метафоры любви, и прямое описание происходящего с лирическим героем — Землей.

Давайте теперь, читая текст, попытаемся удивиться неожиданностям. Не будем мысленно пролетать над ними, но отметим их.

Not easy to state the change you made. /If I'm alive now, then I was dead,/ Though, like a stone, unbothered by it, /Staying put according to habit. /You didn't just tow me an inch, no- / Nor leave me to set my small bald eye / Skyward again, without hope, of course,/ Of apprehending blueness, or stars.

Подстрочник:

Не просто объяснить/(рассказать) изменения ты сделал. / Если я жива сейчас, значит я была мертва,/ Но (мертва),как камень, которому не важно это, /Он неподвижен в согласии с привычкой. / Ты не просто потянул меня на дюйм, нет -/ И не оставил меня направить мой маленький голый глаз/ В направлении неба, без надежды, конечно, / увидеть и понять голубизну, или звёзды.

Первые два предложения, четыре строки создают напряжение, которое мы приписываем состоянию пишущего. Эти строки поднимают любовную планку на уровень жизни и смерти. Но автор тут же оговаривается: пусть я был мертв, но не как умерший, скорей как камень — бесчувственный, недвижный - не мёртв, но верен привычке не чувствовать.

Уже в следующих четырёх строчках ЛГ пытается описать происходящие с ним изменения. Он ещё не нашел точных слов для этого, но может поделиться с адресатом, что изменения выходят за переделы легкого касания, притяжения, и он, пишущий, оставлен не тем слепым, чей глаз, смотря в небо, не мог понять величие небес. В этих строчках продолжает звучать метафора мертвого камня, прозвучащая в предыдущих.

Эти строчки создают напряжение тяжелой грамматикой, построенной на повторении и продолжении отрицаний, на несоответствии утверждения силы воздействия на ЛГ адресатом и озвученными (пусть отрицаемыми) физическими размерами ищзменений - дюйм, создающими обманчивый визуальный образ - противоположный утверждению текста: Ты не потянул (какой странный глагол выбран, мы вернемся к этому выбору) сдвинул меня просто на дюйм, нет –(То есть ты сдвинул меня на много больше, но визуально дюйм  победил.),  и не повернул меня обнаженным глазом к небу (продожение метафоры о камне) и остваил бессмыслено глядеть в него не воспринимая ни синевы ни звёзд.

В начале следующей строфы ЛГ откажется от этого описания своих изменений, они
не соответствуют тому, что ЛГ хочет сказать адресату, ЛГ понимает: то что происходит не описать метафорой движения.  К смыслу сказанного  трудно
пробиться в связи с этим, визуально довлеющем в тексте, дюймом. Трудно увидеть что адресат сдвинут, «потянут, вытянут» возможно на мили и мили, вытянут в другой, живой мир, как мы вскоре обнаружим.

В следующих строфах физическое движение исчезнет и останутся только огромные изменения: просыпание и рождение живого из мертвой материи.

Давайте ещё раз вернемся к этой звуко-смысловой игре в этом тексте.  Конечно,
можно представить себе, что адресат, если он активно воздействует на ЛГ, может «тянуть» - («tow») его за собой (к себе). Он сможет это сделать если ЛГ полюбит или поразиться любовью адресата (название поэмы ведёт нас к этому прочтению). Но глагол тянуть вызывает визуальные образы, не соответствующие не мертвому камешку, с которым метафорически сравнил себя ЛГ, ни отрицаемому, но визуально довлеющему расстоянию перемещения – дюйм.  И тут, мне кажется, Сильвия играет с тем, что
звучание глагола «toe», подвинуть пальцами ноги, визуально отвечает этому дюйму, и ещё раз запутывает и нас и ЛГ, пытающегося понять и описать, изменения, которые с ним происходят.

Как становится ясно в следующей строфе, рано пробившееся ощущение, что изменения, вызванные адресатом, похожи на рождение живого из мертвого – вызвали мысленный образ камешка (не живого), и это привело к попытке описать воздействие на ЛГ, как физическое воздействие на камешек. Но эта метафора движения сразу распалась и превратилась в отрицание самоё себя. От неё осталось только понимание, что с ЛГ происходит перерождение из неживого в живое, которое не передать метафорой движения.

В следующей строфе ЛГ, ведь письмо пишет именно он, уже находит точные слова, метафору для описания собственных изменений.  И это метафора наступающей весны и перерождения его из мертвой замерзшей веточки в растение, из уснувшей скукожившейся, хладнокровной змейки во что-то с ногами и руками, растущее от Земли к Небу и напоминающее бога.   И вот, конец истории: адресат оживил её своей любовью, но не смог вызвать ответного чувства. ЛГ превратилась в бога, но не стала человеком, оставшись холодна и прозрачна (не оставляет тени, как она сказала о неживой природе, в противовес адресату, который тенью своей любви оживил её) и не испытывая ответного чувства.

Она как земля, оживающая с приходом весны, как Персефона,возвращающаяся из царства мертвых с приходом весны. 

Услышав и произнеся это имя – Персефона -- мы сразу понимем, что мы на верном пути, так много дералей поэмы сразу укладываются в этот миф.

Вот детали, которые читатель теперь увидит и сам, но позвольте мне разделить их открытие с вами:

Зима.  Колючие, прекрасно-выкованные кристаллы снежинок опускаются на спящую землю, на спящую с нею змейку, они, холодные, но принадлежащие небесам, небесные ангелы, пытаются растопить холод базальтовых щёк.  И за этим образом, базальтовые щеки, снова скрывается Персефона, возвращающаяся на зиму в Аид, в страну мертвых.  Базальт — это её замерзший след, лава горячим потоком, вырвавшаяся из Аида и застывшая.

Спящая змейка тоже отклик легенды о Персефоне, отклик её рождения: её мать Деметра, олимпийская Богиня плодородия, отказала любвеобильному Зевсу во заимности и, чтобы убежать от него превратилась в змею, но Зевс тоже превратился в змея и Персефона дочь их змеиного соития, теперь камешком-змейкой с базальтовыми щекам спит зимой в ожидании прихода Деметры, оживляющий всю природу, но неспособной до конца оживить свою дочь, жену, укравшего её, Аида.

И тут возникает ещё один образ адресата – мать. Это письмо к любящей матери, на любовь которой дочь может ответить рождением, радостью, возвращением на время, и даже любовью, но в этой любви дочери, должно остаться место для любви к мужу – даже если он бог Ада. За безответность любви к матери может так же отвечать комплекс Электры, названный так Юнгом, и симметричный Эдиповому комплексу, но в отношениях между долчерью, отцом и матерью.

Есть ещё одна деталь, которую нельзя пропустить. Мне кажется она очень интересным и глубоким наблюдением Плат. Предметы, неживые не оставляют «тени» - я специально взял слово тень в кавычки. Сильвия говорит не о светотени, а о тени, которую накладывает на нас чья-то любовь. ЛГ видит себя прозрачным ледяным окном, ледяной пластинкой не оставляющей тени, такой ЛГ не может отплатить любовью. Любящая душа наполнена любимым и непрозрачна, она оставляет тень и на любимом и в мире. Это как бы ответ на  её вопрос-запись в неопубликованных дневниках: Могу ли я любить кого-нибудь кроме себя, привожу цитату по памяти.

Сильвия Плат говорит нам о том,  что только будучи полным жизнеными проблемами, не прозрачным, мы можем откликнуться на любовь, оставить метку в жизни. И это и о том, что нельзя оставаться "чистеньким", "прозрачным" в этой жизни - надо выбирать пути и тем самым становиться видимыми -- с тенью, иначе ты только, как бы бог, как бы человек. Это дар, быть любимой и потому живой.

Но ещё больший дар – отбрасывать тень.

Заключение: Личный Аид Сильвии Плат

Миф о Персефоне в «Love Letter» перестает быть литературой и становится личной трагедией Плат, когда мы вспоминаем её главную одержимость — фигуру отца. В своём знаменитом стихотворении «Daddy» (Папочка) она пишет: «At twenty I tried to die / And get back, back, back to you» (В двадцать я попыталась умереть, чтобы вернуться, вернуться, вернуться к тебе).

Для Сильвии возвращение из небытия — это всегда болезненный разрыв с отцом. Если в «Love Letter» «You» (Мать/Весна) вытягивает её к жизни, то внутри ЛГ остается сопротивление. Она — Персефона, которая уже съела гранатовое зернышко смерти. Её «базальтовые щеки» — это след прикосновения отца, чей образ в её поэзии всегда каменный, монументальный и холодный.

Это создает невыносимое напряжение в отношениях с матерью (Деметрой). В стихотворении «The Medusa» (Медуза), обращенном к матери, Плат пишет: «There is no share of me in thee / And there is no share of thee in me» (Во мне нет ничего от тебя, и в тебе нет ничего от меня). Мать дает ей жизнь, свет и весну, но Сильвия чувствует себя «прозрачным стеклом», потому что её «плотность», её истинная тяжесть и её «тень» остались там, внизу, с отцом. Она благодарна за «дар» жизни, но этот дар делает её «чистой пластинкой льда» — существом, которое физически присутствует в мире матери, но метафизически остается верным Аиду.

Так «Love Letter» превращается в исповедь существа, разрываемого между двумя культами: культом жизни (мать) и культом памяти (отец). Её прозрачность — это не святость, а форма отчуждения. Она слишком «чиста», чтобы снова стать земной дочерью, потому что её подлинная, «теневая» сторона выбрала остаться в камне.