Бездарь

- Усилия человека, пытающегося сохранить свою значимость на земле обитания, не всегда плодотворны, Пал Палыч…

Большинству приходится удовлетворяться тем, чего оно достигло, не благодаря собственному умению и опыту, а сознательному и привычному использованию заслуг других людей, живших прежде и сохранивших остатки памяти и практических навыков для более-менее сносного существования своих отпрысков в природе.

Износившись физически и морально, обыкновенные люди из поколения в поколение просто исчезают с земной поверхности, распадаясь до молекул и атомов, пополняя подножный гумус и газовую составляющую земной атмосферы, на самом деле короткой жизнью своей ничего не отнимая и ничего не добавляя к окружающему их миропорядку или хаосу.

Закон сохранения количества вещества и энергии никто не отменял!

Паразитическое выживание за счёт посторонних свойственно громадному количеству органического населения Земли, где людям отведено заметное место в поглощении ресурсов и продуктов их переработки только в личных целях.

В отличие от других паразитов человек способен применять дары природы не по прямому назначению, а для развлечений, игр, войн и множественных экспериментов над окружающим миром ради элементарного любопытства. Иногда это приводит человека к удачному покорению космоса, а иногда - к скотоложеству или атомной бомбе. Тут всё от фантазии и воспитания зависит. Ну и, несомненно, от степени любопытства, а также скорости и глубины ума.

Скорости и глубине учат. Воспитанием занимаются по мере сил. А развитию фантазии, созданию параллельного обычному миру живого пространства, абстрактного до такой степени, что оно не выходит за рамки единственной человеческой головы, всё меньше придают значения…

Ты «Толкование сновидений» Фрейда не почитывал, батенька? А зря!..

Так вот!

Религии, моральные кодексы, идеи построения идеального общества потребления не имеют к внутреннему мира человека никакого отношения, дорогой! Все они сводятся к ответам на вопросы «как» жить и остаться живым, а вопросы «зачем» и «ради чего» так и остаются без ответа.

Сытость и тепло, да и хорошее вино, конечно, необходимы для жизни и размножения. Но, выпив, наевшись и удовлетворив похоть на чистых простынях, почему бы не помечтать о вечном? А, мечтая, не предаться отчаянию будущего смертного часа и, наконец, спросить себя: «А на х*я я вообще живу? Скажи, пожалуйста!»

И, поверь, кроме тебя на этот вопрос никто не ответит. А ты, бездарь и паразит, – и подавно на такое ответить не способен!..

Пантелеймон Макарыч по дороге к санаторию, куда они возвращались с Пал Палычем после поминок малознакомого человека, (их бывшего соседа по палате, умершего внезапно, прямо на пляжном шезлонге после водных процедур и плотного завтрака), приостановил товарища в каком-то переулке и, устав от своего длинного монолога, сел на корточки и прислонился к прохладному каменному забору спиной в летнем чесучовом пиджаке, надетому им для солидности, полагающейся его сегодняшнему статусу друга покойного.

«Пиджак был хорош! – отметил про себя Палыч. - Песочно-жёлтый, плотный и лёгкий. Носить его, наверно, было сплошным удовольствием: касаться рукой дорогой ткани, поглаживать её и представлять без зеркала, что внутри находится самое драгоценное – то бишь ты сам. Такой достойный и самого пиджака, и рубашки английской полоски по белому, и штатовского галстука с искрой времён семидесятых. Такой всё ещё патлатый, модный и душистый от парфюма и коньяка, старый пердун… Прости меня, господи!»

Правую руку Макарыч положил на накладной карман на уровне сердца, вынул из него носовой платок с британским флагом, отёр лоб, лицо и громко высморкался. Показывая этим, что он высказал всё, что хотел.

Они тому полчаса, как незаметно ушли вдвоём из-за шумного поминального стола, превратившегося вдруг в разнузданную деревенскую свадьбу или крестины, где пожилая нарумяненная именинница взмахивала рукой, свободной от бокала с шампанским, с торжеством хозяйки и благодетельницы, принимавшей поздравления снисходительно и без должной (по такому счастливому случаю) скромности.

Стояла душная августовская крымская ночь. Безлунная. Звенящая цикадами и шелестящим о берег, казалось, близким морем, равнодушно шевелящимся во тьме где-то далеку внизу, куда их должны были привести крутые ступеньки предстоящего спуска, ровно сто двадцать коварных камней, доходящих до спального корпуса №2 санатория «Утёс».

Из-за высоты и неровностей лестница днём и на трезвую голову казалась опасной, а уж ночью (после изрядно выпитого) требовала к себе особого внимания и хотя бы одной подсветки с мобильника, который готов был уже разрядиться.

Это была самая короткая дорога к их временному жилью здесь, потому как брести по извилистому шоссе, шарахаясь от несущихся мимо автомобилей, двум пожилым подслеповатым дяденькам было не менее рискованно.
 
Кое-как доковыляв до своей промежуточной цели, Макарыч присел на первой, верхней ступеньке лестницы, и закурил перед спуском.

Опустившись на землю, Пантелеймон предложил Палычу место рядом на камне и в очередной раз поделился с ним догадкой:

- Это Виктория Николаевна хорошо придумала: на свой день рождения в кафэшке и Сергея Петровича заодно помянуть. Видал, сколько народу собрала? Где бы она там у себя в Ярославле так семидесятилетие отметила? А тут люди вроде бы как на поминки пришли, а и о ней не забыли… Вон сколько народу припёрлось! Да и почему бы не пойти выпить на дармовщинку? Тем более и подарков не надо покупать. А кто ж на поминки подарки-то дарит? Соображаешь, Пал Палыч? Вот что значит бывший профсоюзный работник! Эти своего не упустят… Ты, извиняюсь, сколько денег сдал?

- Как и все. По три тысячи же скидывались…

- Во-от… - протянул Пантелеймон Макарыч. – А было человек двадцать!.. Ну, салатики там, рыбка… А водку и вино под столом разливали, чтобы за пробочный сбор в кафе не платить… Соображаешь?

- Да ладно, тебе, Макарыч. Ну, помянули, ну, поздравили… Всё какое-то разнообразие… Четвёртую неделю тут торчим, а всё шторм и шторм. Ни тебе поплавать, ни порыбачить… Да и душно как… Опять гроза будет… - махнул рукой Палыч, промолчав о деньгах.

- А от чего Сергей Петрович-то вдруг помер? Не от погоды ли? Что врачи говорят? – не в первый раз спросил Макарыч.

- Тромб какой-то в нём оторвался. Во внутренней части. Ты же к нему внутрь не заглядывал?

- Нет… Но это бывает… - и Макарыч вновь вернулся к своему: - А всё-таки какая талантливая женщина эта Виктория Николаевна!.. Я только удивляюсь!.. Мне бы такое и в голову не пришло!

И погнал, пошёл себе рассказывать, забыв о сигарете:

- Я бы так не смог… Вообще я полный бездарь. С самого ещё детства.
По правде, я и не учился ничему и некому было учить, да и не надо было – незачем… Чем-то накормлен, во что-то одет, не хуже других… Вот что важно было! Оценка шла от минуса: «не хуже» – это уже хорошо. А «лучше» других – намного опаснее!.. Да что тебе, Пал Палыч, объяснять – ты сам во дворе вырос… А я со старшим братом до тринадцати лет в одной кровати спал. Мы каждый вечер делились, кто будет у стенки, а кто – с краю… Хрущёвка… И родители в метре на соседней кровати сопят…

Я, если честно, не любил с улицы домой возвращаться. Чего там было делать? Домашнее задание написать, пожрать да в туалет сходить – и все заботы!.. Книжку библиотечную можно было и в школе на переменке полистать, а в классе на уроках я засыпал, когда тихо было и учитель строгий. Усну, открою глаза, а под пером строчка вниз сползла, да ещё и клякса под ней чернильная и обшлаг белой рубашки весь фиолетовый – опять скандал дома будет…

У меня школа как сон прошла. Я это время и не помню, как следует: одно и то же – тишина классная, бубнёж учительский, ор на перемене, беготня, вторая обувь да кляксы с промокашками. У тебя по-другому было?.. Ну, извини…

А на улице-то – погода! И всегда разная! Руки можно было в стороны раскинуть на всю ширину. Через лужу прыгнуть. По пожарной отвесной лестнице на крышу залезть. Крыс по сараям камнями погонять. Голубя пожарить. А зимой с клюшкой – на каток. И синяки потом посчитать с другом Валеркой – у кого больше… Эх!

Никто из нас о будущем не думал! Никто!

У всех пацанов одна мечта была: вот паспорт получу, в армии отслужу и тогда… А что – тогда?

А потом, лет в четырнадцать, случилась любовь.

Настоящая, длинная и безответная… Года на три или на пять… И девушка была постарше и поумней меня, бестолкового. А я не понимал, что ей, собственно, от меня надо? Чем я хуже других? В зеркало себя рассматривал, на турнике подтягивался, на гитаре бренчал, дрался, стихи читал со сцены, в любви ей клялся… Да пусть у других девчонок спросит, они много чего обо мне знают… Нет! Ей этого мало было!

Я её, бывало, провожу до подъезда (конечно, когда она разрешала эдакое), та свою щёчку пуховую подставит для чмоканья, а потом задержит взгляд на мне и всем своим видом, ничего не говоря вслух, даст понять какое же я мелкое и тупое ничтожество: трусливое, некультяпистое, а главное – бездарное, ничем не примечательное, серое и никому не нужное!
 
И уйдёт молча.

А я её тогда убить был готов! Кулаки сжимал – пальцы в суставах трещали.
Вот какая была любовь, Пал Палыч… Чуть до греха не довела, ей-богу… Но кое-чему научила: что для парня быть «не хуже» мало. Что надо слыть хоть в чём-то «лучше» остальных парней, которые вокруг неё вьются. Тогда ты из памяти у девушки не скоро выпадешь. Она ещё и других с тобой сравнивать будет. И не в чужую пользу, конечно.

А чем отличиться в городке районного пошиба, как, не набив остальным морду? Правильно. Ничем!..


Макарыч погасил догоревшую сигарету в карманную пепельницу на цепочке, чей корпус все принимали за часы с серебряной крышкой и что досталась ему, как он рассказывал, от одного капитана, с которым Пантелеймон ходил в кругосветку из Марселя в Марсель на своё пятидесятилетие, случившиеся с ним лет пятнадцать назад. (На дорогой белоснежной яхте, с его слов, по всем приметам даже окурки в море бросать запрещалось во избежание неприятностей.)

 Палыч поморщился от дыма и с неудовольствием проследил, как Пантелеймон достаёт следующую сигарету и тут же её закуривает, хотя по роду его болезни лечащий врач запретил ему курить категорически. Как и Палычу, впрочем. Палыч таскал с собой пустую трубку и изредка посасывал её, прячась от посторонних. Но, видно, день сегодня такой! Пал Палыч попросил и для себя табачку, раскрошил его в пустую чашку трубки и осторожно затянулся, предавшись забытому никотиновому щекотанию в горле… Не сдержался и закашлялся, замотав головой.

- Ну-ну, ты что подавился? – Пантелеймон Макарыч постучал его большим кулаком по спине. – Брось ты эту свою соску! Я тебе жвачку дам. Лучше пожуй…

Палыч послушно сунул резину в рот и стал слушать дальше…

-  Так вот. Оказалось, и тут все герои разобраны. Морду-то всё чаще мне били. Я, недотёпа, из-за роста некоторым до носа не доставал. Не отличился я на этом поприще… И на других ристалищах тоже… И тогда мне в голову пришло стать ради неё… кем ты думаешь?.. а - космонавтом!

- Дуррак… - пожёвывая, презрительно произнёс Пал Палыч, хотя сам всё детство мечтал о таком будущем.

- Ну, не скажи! – набычившись, возразил Макарыч. – Тогда космонавты в самом почёте были. И внешность никакая геройская не нужна, здоровье только немереное, сообразительность и целеустремлённость с пролетарским происхождением, а этого у меня тогда было с избытком. Да и учился я не плохо… Рост – ниже 170 сантиметров, вес – меньше 72 килограммов, самое то под скафандр, я тогда уже знал. Оставалось только в военное училище поступить да в КПСС, в космонавты беспартийных не брали. Но сначала характеристику получить от райкома комсомола и двух старых партийцев, чтобы уже к восемнадцати стать кандидатом.

Я всё рассчитал, Палыч! У меня день рождения-то в феврале, я после школы до восемнадцати лет, до армии, успею ещё на заводе поработать, характеристику хорошую получить, комсоргом стать и активистом, а весной заявление в лётное училище подать и поступить, куда положено…

Любовь, она чудеса в таком возрасте с молодым человеком творит! Всё у меня получилось. Девушке я письма из училища писал… Какие письма!.. Стихи, суровые будни лётного состава…

 У неё прикроватная тумбочка ими набита была. Сама мне в своих письмах рассказывала: они их вместе с мамой и сестрой вслух вечерами читали. Я в отпуски приезжал, провожал опять до подъезда, целовал в щёчку, фуражку курсантскую козырьком назад переворачивая, а чтобы за пазуху залезть или под юбку, как другие старались, этого – ни-ни! До свадьбы нельзя!

А на четвертом курсе, когда распределяли по частям на места прохождения службы и платье свадебное было уже пошито, мне выпал Хабаровск…

Я нашему замполиту, который племянника своего в Центр Подготовки Космонавтов под Щёлково направил, сказал тогда: «Сука ты!» и загремел вообще на Курилы…

- А с девушкой-то – как? С тобой полетела?

- Нет. Я её отговорил. Зачем красавице жизнь ломать? Дома-то у неё Москва рядом, она Гнесинку заканчивала, заочное «Хоровое дирижирование». А на островах-то ей только с чайками вместе руками махать, получается? Тут следом, «Союз-Аполлон» ещё не успел состыковаться, как аэродром «Буревестник» на Итурупе осенью 1979 года тайфуном «Тип» был полностью разрушен. Все наши самолёты 308-го истребительного полка были разбиты в клочья, а полоса умыта двухметровым цунами.
 Остатки истребителей на материк морским транспортом эвакуировали. Десять с лишним лет аэродром восстанавливали. А Шикотанское землетрясение, случившееся уже в 1994 году, службу мою закончило, военный городок прекратил, как говорилось в рапорте, своё существование…

Жена моя армейская сбежала от такой жизни ещё в конце восьмидесятых с дочкой и одним рыбным капитаном в Петропавловск-Камчатский. И выпустили меня, Пал Палыч, в настоящий космос, в вакуум, который царствовал по всему бывшему Союзу.
 Спровадили за борт без скафандра, с одной тощей лётной книжкой в дырявом кармане, со статусом разведённого алиментщика в звании майора, которому только добраться из Владивостока в Москву стоило половины его выходного пособия.

И я понял, наконец, что делать-то ничему не научен, а потому и не нужен никому и нигде на шестой части суши…

Жуткие были времена. Циничные.

Бомбил по Москве. И грабили меня, и я людей обманывал, и бандюкам долю давал, пока в личную охрану к одному не вписался, не закрепился в авторитете, как они говорили… Да что тебе-то, Пал Палыч, рассказывать, сам знаешь… И стал я из Пантелеймона Макарыча вновь «Пантюхой», как дед меня называл, и как за глаза меня вся служба охраны нашего бывшего олигарха величала, пока того не пристукнули, а дочка его меня на берег с папочкиной яхты не списала…

Макарыч примолк, глядя на блестящую крышку от пепельницы, повисшую у него на цепи между ног.

- А девушка куда делась, любовь первая? – спросил Палыч, надеясь вернуть его из тёмного прошлого в тёмную крымскую ночь.

- Не узнала она меня… Даже жилка не дрогнула…

- Да ты что? – изумился Пал Палыч. – И давно ты её видел?

- Да вот недавно… Шампанским чокались с ней за столом…

- Виктория Николаевна?!

- Она… Постарела, конечно… Но со спины – та же… и ещё голос… и руки… будто до сих пор мной дирижирует…

Пал Палычу и ответить на это было нечего.

Он давно замечал за Макарычем, что, допившись до какой-то точки, тот трезвеет, отстраняет себя от мира и начинает вдруг выдумывать себе новую биографию, в которую сам искренне начинает верить. То становится лётчиком, то моряком, то геологом. Вот сейчас чуть не стал космонавтом, да ещё приплёл к рассказу женщину, которая, несмотря на его чесучовый пиджак, за две недели стараний не обратила на Макарыча никакого внимания.

Но как доказательно он свёл с красавицей счёты! Позавидуешь… И сам вроде утешился. Похоже, даже слеза его прошибла.

- Послушай, Пантелеймон Макарыч, - серьёзно сказал ему Палыч, наклонясь к самому уху. – А ты ей письмо напиши! Как из училища писал: со стихами, с переживаниями. Попробуй. Она точно о тебе вспомнит.

- И напишу! – встрепенулся былой «Пантюха». – Я ей фотку свою пошлю в курсантской форме, у меня где-то в телефоне есть. Орёл!

- Отлично, Макарыч! Вот этим утром и займёшься. Такие дела на трезвую голову надо делать. А возраст её не предел совсем. Некоторые женщины в семьдесят только жизнь начинают.

- Думаешь? – преодолевая сомнения, спросил Пантелеймон.

- Уверен!.. А то бездарь да бездарь… Какой-ты бездарь, твоему абстрактному мышлению позавидовать можно! А сейчас давай двигаться понемножку по лесенке… Вот так, вот так… Море-то стихает. Сейчас скорпена к берегу подойдёт, горбыль… Я удочку свою, наконец, заброшу…

И пара начала спускаться к морю, аккуратно поддерживая друг друга и напевая: «заправлены в планшеты космические карты», а цикады невпопад вставляли в их слаженный дуэт своё бездарное тремоло.