Из прочитанного за вагонным окном

Вячеслав Пасенюк

ИЗ  ПРОЧИТАННОГО  ЗА  ВАГОННЫМ  ОКНОМ

…ты стар, но не глух и не слеп. Ты чувствуешь: рядом есть жизнь. В ней что-то происходит: накапливается, разряжается. Не только смена времён суток и времён года там совершается. Это действительно жизнь - с движением, радостями, потрясениями, азартом, жаждой наживы и жаждой новизны. С неутоляемым голодом по части зрелищ, схваток, событий, фейерверков… Там рвутся в небо фонтаны, не долетают и рушатся в каменные чаши, чтобы через мгновение опять рвануться вверх…Там с неба рушатся КАБы и всяческая баллистика, там дроны взмывают птицами, а птицы срываются в пике дронами…

*
Ночью стучат колёса – днём ничего не слыхать.
Бурную зелень хаоса
в рамках не удержать.

К тихой воде припавши, пьём как в последний раз.
Слой исторической каши
дорасхлебают без нас.

Ложки в кулак зажаты, взгляды ушли в песок.
Нам ли светят Стожары,
взятые на волосок?

Сбитые в ком мгновенья больше уже не живут.
Сложенные поленья
в плотном огне плывут.

Ночи окаменели в каменных башмаках.
Наши мосты взлетели,
рассеялись в облаках.

Сколько съедено соли! – столько в природе нет.
Взятые нами доли –
дали, где канул свет.

Шмат голубой планеты, кус золотой земли.
После какой победы
этак сады расцвели?

…да, были и для тебя фонтаны, фейерверки, и преодолевающие тугую синеву лайнеры, и много-много такого,что воплощает в себе силу и красоту материи. Как случилось,что ты всего лишь чувствуешь грузное ворочание и урчание жизни в стороне от твоих мест: словно бы подслушиваешь,  исподтишка подглядываешь, но не присутствуешь в ней собственной персоной? Там всё настоящее: и катастрофы, и мятежи, и взрывы, и страхи, и страсти, и достижения, и провалы. Там и сама смерть настоящая. А тут всё какое-то игрушечное, что ли? И дома, и дворы, и люди. Мелкие деньги. Куцые денёчки: каждый можно свернут в кулёк, выбиратьиз кулька по часочку и щёлкать, как семечки. Шуршит по ногами лузга прожитых здесь недель, месяцев, годков.

*
Пиит! Скреби, скрипи,
корябай мелом доску.
Слетает текст с руки уже не мясом – костью.

Учи, учи, учи
не их – себя, уродца.
В пустую грудь стучи: авось, да отзовётся.

Как сотни лет тому,
слюнявь чернильный грифель –
не сердцу, так уму на сколько-то там гривен.

Из класса в класс ползи,
глаголь, диктуй, зараза:
май дарлинг…мон плезир…(Нога в душе завязла).

Гордись, гордись, гордись:
ты классик, антик тухлый.
Трудись, трудись, трудись, не муж, но тюха тюхой.

Терпи, терпи, терпи,
глуши зубовный скрежет.
Корпи, корпи, корпи, покуда не забрезжит.

Пока не рассветёт
и для тебя, кормящий,
несущий ложку в рот и мимо проносящий.

Тверди, тверди, тверди
дремучие глаголы:
как хлеб, прижми к груди и донеси до школы,

где неуч, сосунок,
ломаясь, изгаляясь,
тебя сгинает в рог, чтоб  веселей гулялось.

Согнутый в рог, труби:
услышат, не услышат, -
ты, главное, терпи, пока тебя колышет.

…тра та-та-та… тра та-та-та… - в таком, сдаётся, ритме стучали ночные колёса, пронося полутёмные вагоны и открытые платформы, с горкой заполненные рыхлым сумраком. Слушал, как набегают издалека, надвигаются, грохочут над самым ухом, но, не раздавив, не расплющив и на этот раз, отодвигаются, пропадают, запахивая за собою обе полы разорванной посередине ночи.

*
не будет конца затменью что с этим делать уму
меня предают забвенью и я предаюсь ему

как в солнечное сплетенье ударят и ты не ты
а чьё-нибудь рукоделье воздетое на персты

мерцающий день рожденья как чей-то наёмный взгляд
и в полосу отчужденья – заползши – не будешь взят

сюда не вползать – вторгаться за горло рукою брать
требовать репараций вплоть до съеденной буквы ять

истина вне интернета не более чем пустяк
умник вне интернета не  более чем дурак

сеточка паутинка время тебе царить
время играть икринкам невидимым сором сорить

призраки ваша сила ваша вошла и взяла
во имя отца и сына и доброго духа зла

…если напрячься, затихнув, застыв до последней жилочки, то можно переместиться в один из мелькающих вагонов. И вот летим, летим, не останавливаясь. Припадаешь к мутному стеклу: пытаешься выхватить из потёмок, какие станции пропускаем? Не те ли,каких не стало в 2014 - 2026 годах? Вырванные страницы, изъятые главы, сожжённые романы. Никогда они не дождутся нас, даже если ждать будут, когда и сил никаких не останется… До черноты под глазами, до черноты под сердцем.

*
Изжившие себя места
перекликаются негромко: вот так в классических романах перекликались сторожа.

В гнездилищах ещё шуршат
остывшие навечно перья. Окаменевшее доверье
на капищах застыло в ряд.

Мы ничего не пропустили:
ни первых, ни последних действий –
летевших и скользивших в мыле стечений и несоответствий.

На пастбищах трава гудит:
ей наши сны давно не снятся. Всё туже кладбища теснятся:
на каждом тесно, как в груди.


…”жизнь он провёл в разъездах”. Красивая фраза, да не про тебя. Нет, были и у тебя поезда, но не слишком дальние, а в пределах досягаемости, так сказать, в пределах разумного. И летал раза два или три - на самолётиках, чуть побольше тех, что, наспех сложенные под партой, запускались на долгожданной переменке. И даже плавал,тоже раза два или три, на речных судёнышках, опять же чуть более солидных, чем те, что вырезались из слоёной сосновой коры… Но какие же это разъезда и тем более странствия?

*
Друг переступит середину века, а ты умрёшь сейчас.
Отставь стакан искусственного млека,
мгновеньями сочась.

День отодвинь на середину круга и сфокусируй взгляд,
все мелочи беря предельно крупно:
число, предмет, уклад.

Ему дано, ему ещё воздастся – ты получил сполна.
Не различит ни знака, ни указца
промёрзшая спина.

Всмотрись в лицо, простое, как на снимке.
Накат времён упруг.
Не ужаснись увиденному в дымке:
да  не отпрянет друг.

…твои товарищи по общаге, вот кто исколесил мир! Один из Латинской Америки не вылезал, другой вообще перебрался в Лос-Анджелес. А твоя донецкая знакомая каждый год отправлялась в горы - Алтай, Кавказ, Непал, бродила со священными коровами по Мумбаи, да где только не отметилась. А ты глядишь на карту мира, как глядел в детстве и потом: политическая карта мира за семьдесят семь лет до неузнаваемости расцветилась. Сколько же ты пропустил, прозевал, проворонил! Исползав всю карту мира… 

*
Самописец, скворец, стихотворец…
Кто бы спорил – я спорить не стану:
выпью чёрного с белым растворец
и листаю, листаю, листаю –
осень, книгу, заветную долю…
Лишь бы тихо - вот так – шелестело
в веке прошлом, в заброшенном доме,
где себя перепрятало тело.
Перетрогаешь бывшие стены,
переметишь крестами сознанье,
но не выйдешь из заданной темы:
слово найдено – это сползанье.
Не удержано скользкое небо,
и скала обнаружила мякоть.
Ты не просишь ни зрелищ, ни хлеба
и стыдишься смеяться и плакать.

…грызёт неисполненность желаний, неиспользованность возможностей, неизжитость отпущенной судьбы. Выгрызает изнутри, вроде того лисёнка, спрятанного за пазухой образцовым спартанским мальчиком. Малец хотя бы знал, ради чего терпит: долг, честь, выдержка. Ради чего - какую честь оберегая, долг перед кем исполняя? - шарахался ты от подвёртывавшихся возможностей, убегал от сильных и ярких желаний, оставляя незаполненными целые короба, да что там! - целые пакгаузы личного бытия? Кто околдовал тебя, сглазил, навёл порчу? Один ли ты такой порченый, или вас немало на земле и вы составляете некое и на свету ночное братство обделивших, обездоливших, обескровивших самих себя? Отчего же не сходитесь вы, не встречаетесь на горьком молчаливом пиру? Не оттого ли, что вам друг с другом было бы много тяжелее, может быть, даже непереносимо…

*
Тот, кто кроил предметы и вкладывал в них душу,
утратил все приметы, смешав с водою сушу.

Что остаётся в мире? Как видно, ровно столько,
чтоб не сравнялись гири, держалась неустойка.
 
Вовеки не заплатим и потому вовеки
ни чёрта не загладим от альфы до омеги.

Пусть будет то, что будет, и то, чего не будет.
Придут другие люди, сошьют другие будни.

Кто новизны возжаждет, пусть гложет наше тело
и жидкой кровью нашей упьётся до предела.

…короткие и длинные вспышки за мутным стеклом. Сигнальные огни, обозначенные мгновения. Не успеваешь прочитать закодированное, однако запоминаешь последовательность высверков, чтобы расшифровать после - как сумеешь, как получится…

*
Покинув песню, прилетает ворон –
чернеей, чем в песне, чем в поэме По,
поскольку заинтересован кровно,
чтоб нам с тобой поддакивал топор.
Не жить легко и не любить легко,
однако что ни сон – дома и гнёзда.
Пока прорубишь в небесах окно,
из топорища – корни, точно гвозди
негнущиеся,  прут и проникают
в слои земные, в жировые складки:
к любым исходным с ходу привыкают,
и наступают родовые схватки.
Ломоть отхватишь круговым движеньем –
он тут же станет памятью семейной.
Между мгновеньем Божьим и мгновеньем
твоим или моим – разрыв Вселенной.
И только вечное воистину ужасно…
Земле плевать, что деется с людьми:
своею смертью давится…Не жалься,
а всё, что можешь, до утра продли.

…отравленные дни складываются в отравленные годы. На смену пресловутой мировой тоске пришла заурядная мировая скука: хрен снова не слаще редьки. В любой вселенной есть свои муравьи. Что быстрее проходит - наше время или наша жизнь? Страшно бояться - страшнее уже не бояться.

*
гнутся сани а кони кони – в мыле в сале
считай что в коме
гей дончане чего мычите? все домчали
и вы домчите
между рыбой и скользким мясом - вот он выбор:
не дрогни разум
между дном и худой покрышкой тёмным сном
и чужой подмышкой
русь ушла за холмы и реки - к нам клешня
протянулась навеки
механическая такая ни полушки
не предлагая
русь ушла и не обернулась: тишина с тишиною
сомкнулась.

…на четырёх языках читаешь умные книги счастливых людей, но не становишься ни умнее, ни счастливее. Жить в неприютном доме среди враждебных людей на захваченной территории и при этом не захлебнуться ненавистью, не отравиться презрением - вот задача. Не умеющий противостоять пакостным мелочам иногда начинает мечтать об освобождающей болезни, об избавляющей смерти, хотя и болеть не хочет, и умирать не собирается. Что же делать? Делить оставшееся время на отрезки и просто-напросто проживать каждый от А до Я?


*
Звучит не шатко, звучит не валко: Сухая Балка, Железная Балка. Сухим составом, клеймом железным всё обозначено, как отрезано.

Эти просторы – отсюда в небо.Эти растворы – душа и нега. Сгинули скифы, гунны накрылись – мы съели мифы
и в плоть внедрились.

Пласты удачи – пласты растраты, поля подъёма – поля расплаты. Жизнеподобны наши стоянки: ставки, и стыки, и полустанки.

Сухое древо, железный выход, степное бремя, слепое лихо.
Сто лет - в наборе, в союзе, вкупе – в сплошном мажоре
у ведьмы в ступе.

Нагородили столбов и стойбищ, понаплодили зелёных поприщ. Теперь ни с места: нас не отселят ни гром небесный,
ни грюк подземный.

Мы в той истории, где всем не тесно, где непристойное
взбухает тесто.
А вы скитайтесь от даты к дате – а вы стекайтесь к гранитной хате.

Поводыри, вожди, мессии…Перебери, возьми по силе.
А не найдётся – не промахнёшься: жизнь – это дождь,
с дождём – пробьёшься.

…что мог, что умел, как смог, как сумел - ты уже застолбил: чуть выше плинтуса родимой словесности. В безразмерной прихожей, как раз перед узким коридором, ведущим на хозблок. А гостиные, залы, спальни и кабинеты - это вообще из другой жизни, из другого столетия. Житуха низменного свойства: макуха, затируха, бытовуха. Никакого духовного поиска не происходит, а значит и никакими духовными откровениями не запахнет. Фильм назывался “Так жить нельзя”, но оказалось, что можно жить и так, и даже похуже.

*
Каждый может плакать о своём,
и смеяться тоже дозволяется.
За основу битый день возьмём,
если дом до срока не завалится.
Приходи и вместе помянём
названное сдуру днём рождения.
Мякиш беспощадно разомнём –
чтоб и духу не было брожения –
залепить изложенное вдоль
и столбцами, как бы чин по чину.
Сгусток, может быть, не худших воль
породил нелепого мужчину.
Вот, припавши к вогнутой стене,
он глядит на небо молодое,
растворяясь в собственной слюне,
умаляясь вдвое или втрое.
И пока он не сошёл на нет
и рукою опереться ищет,
что-нибудь скажи ему вослед,
чтоб вместилось в бывшей головище.

…на время невозможно подействовать словами: можно заговорить зубы себе, но не времени. По чести-совести сказать, тебя нету. Пожалуй, и не было. То ли придумал кто, то ли туманец некий сгустился в фигуру, в передвигающееся тело. А ну как рассеется облачность, рассосётся  туманец? Но кто-то же настукал эти тексты…

*
Побрякивая крестами и членистоногими звёздами,
охотник смеётся над нами –
над должниками злостными.
Замерев, припадает к прицелу и снова давится смехом.
Он диктует державную цену
отщепенцам и неумехам.

Это случай в тугой фуражке, -
под кокардой набрякло презренье
к ожидающим новой поблажки,
словно средства от облысения.

Всякого рода зелень кругами ходит по миру.
Вечный сюжет неизменен,
как его ни препарируй.
Другими покуда занят и вроде бы не следит, -
охотник отлично знает,
где мы с тобой сидим.

…до чего же долго и нудно доводится себя хоронить! Неспособный вызвать любовь к себе у других и сам не способен полюбить кого-либо: закон взаиной аннигиляции. И не хочется умных мыслей, когда и с глупыми-то что делать не знаешь. Время, сколько ещё у тебя времени? Планов на будущее нет, зато сколько угодно планов на прошлое.

*
если сквозь игольное ушко
поглядеть внимательно небыстро
и туда куда стекает день
и туда откуда ветер дует 
разглядишь немало величин
множество затейливых штуковин –
на тычок напяленных личин
наслоенье тысячи оскомин
козье стадо и проход коров
муравьёв снующих по задворкам
до краёв заполненных дворов
не подвластных никаким разборкам
взгляд не отводи ещё смотри
в том ушке вместились все верблюды
прижились пустынные приблуды –
каждый с заводным ключом внутри
каждый вёз да видно не довёз
на горбах на плюшевых пылища
под ногами золотая тыща
выброшенных на помойку звёзд
лезвия изъеденных ножей
ржавчина отсюда и досюда
посреди разобранных путей
брошенный вагон в котором худо

…каждый в этом мире кому-нибудь да не нужен. Невелика доблесть остаться человеком среди зверей - куда сложнее осуществить это среди себе подобных. Каждую ночь снится, что тебя ищут, а ты безуспешно пытаешься скрыться, но облава следует по пятам, арест неминуем. На тебя доносят соседи, на тебя указывают прохожие, голоса и шаги патрулей всё ближе… Это началось в 2014-ом, а с 2022-ого вошло в систему. Ты основной подозреваемый. На голову - мешок, запястья скрутят скотчем и поведут, поведут…

*
Неба полоса.
Синие леса.
Вечер и восток.
Ветер и песок.

Тихий скрип колёс.
Воз и новый воз.
Ни живой души
в золотой глуши.

Пылевой поток,
сбившийся в комок:
сколько нас в комке,
будто в кулаке?

Камень и тоска.
Город из песка –
мёртвым и живым,
близким и чужим.

Ворон или ночь
речь уносит прочь?
Тело и слеза.
Прах и небеса.

…проживаешь по такому-то адресу, под таким-то именем, на такое-то пособие, - что к этому добавить? И всё же: как бы так исхитриться и в душе приподняться хотя бы на цыпочки? Самым неблагодарным собеседником оказывается собственный внутренний голос…

*
труха проникла в требуху не то что в тело
язык и тот как бы в пуху мысль обомшела
в какие словари нырнуть какого толка
дабы чего-то там ввернуть иначе – колко
иначе режет без ножа и вот зарезав
разделывает не спеша без интереса
распластывает требуху не то что тело
язык молчит: ведь он в пуху мысль обомшела

…и вступаешь в самый малый, в самый тесный круг обращения, где даже кровь топчется на месте. Поколения не повторяются - повторяются ожидания. Ну, подожди ещё. Вон и луна ждёт: налитая электрической желтизной, вся ушла в выпученный глаз. И звёзды чего-то упорно от нас ждут, иначе разве стали бы они стоять в очередях ночами напролёт?

*
давай давай давай пока живём и дышим
пока ползёт трамвай и не сползают крыши

какие города! в них чередой музеи
но к чёрту на рога уходят моисеи

с собою не зовут ни тот народ ни этот
ни пламенных паскуд
ни хладнокровных деток

всё трижды началось и трижды повторилось
пока не извелось пока не измельчилось

земле невпроворот а воздуху тем боле
зовущие вперёд заткнулись бы вы что ли

средь брошенных полей в чаду былых дерзаний
чей светится дисплей? чей воет синтезатор?

…тут-то твоё Я и присело. Это уже не консилиум, а конвульсиум какой-то. Даже пустоты не осталось на тех местах, где мы когда-то пели и плясали. На одной планете уживаются и земная, и неземная цивилизации. Плохо уживаются, тесно им, постоянно борются за атмосферу и недра. Недалёк тот день, когда станут биться за безжизненное пространство…

*
Сидящие на остановке, сейчас же вставайте:
не ждите, не уповайте, ступайте по бровке,
но можно не разбирая,
по всей ширине растекаясь –
до самого чёрного края, оскальзываясь, спотыкаясь.

За вами никто не прикатит, неужто не ясно?
И вас не возьмёт, не прихватит
на действа и всякие яства:
отмерены яства и действа достаточно скупо –
в избытке проросшая тесно картошка и смертная скука.

Следите за солнцем в зените,
ступайте, пока не стемнело,
пока не слетаются птицы выклёвывать остервенело
зеницы. Ступайте, гребите до той или этой границы.
Меня же в расчёт не берите: я тут прозябаю за дело.

…есть люди, память о которых испаряется раньше, чем умирают их тела. Чем изошрённее наши средства связи, тем меньше находим, что существенного сообщить друг другу. Прежде говорили - “бесстыжий человек”, и всем всё ясно. Теперь говорим - “человек без комплексов”: уклончиво и как бы с ноткой уважения. От людей тоже устаёшь - точно от долгого нудного дождя. У многих отсутствует фас - есть только профиль. 

*
Хата моя
трещит и ползёт по швам.
Ну? Кто кого – в последней неспешной гонке?
Я ли первым  скопычусь, хата ль накроется чем-то
более вечным,
чем черепица и шифер?..

Кто б спрогнозировать взялся
в пределах отсюда дотуда
гремучий исход нашего мезальянса?
…мебель, зарытая в полночь,
разбитая в полдень посуда…
Бывшее тёмным наконец-то становится ясным.

Воды смыкаются, распростирая гладь.
Воды сомкнутся, словно того и ждали,
чтобы с одеждой и пуговицами вобрать
самую близкую близь
и самые дальние дали –

с этой рукою, ползающей по листу,
с этою мыслью, карабкающейся, скользящей
не по дереву даже –
по раздрызганному кусту:
не нашлось для меня натуры
позабористей  да поизящней.

Обобрали вверху и внизу, в небесах и на суше.
Голубое окно мы прогрызли,
протёрли в потёмках:
круглый глаз, обращённый куда-то наружу,
где должно по-иному крутиться
обозначенное в путёвках.

К Понту Эвксинскому
наши понты не приложишь.
Нас застали врасплох, засыпали неаккуратно:
чем попало закиданы мы
посредине гульбищ и торжищ,
сброшенные со счетов, забытые многократно.

…кажется, помнишь. Помнишь, что тебе кажется. Или помнишь, или кажется… Что кажется, то и помнишь. Судьба подсказывает тем, кто старается её расслышать. Счастье молодых в том, что они многое ещё увидят. Счастье стариков в том, что многого они уже не увидят. Жизнь пошла своим путём, а ты - своим: ваши дороги не совпали. Кто герой дня? Тот, кто самоотверженно вращает стрелки бог знает когда остановившихся часов.

*
Друг друга не видать, как ни тянись,
ни всматривайся в брошенное время.
Под нами – Меотида…Танаис…
А что над нами? Что над нами всеми?

Ты есть, поскольку где-то быть должна,
иначе слово несоединимо,
не оживает, а лежит лежмя –
нет ни огня над ним, ни даже дыма.

Не ждать утра, а выйти напрямик:
мне показали дом и номер дома.
На север сдвинуть призрачный ледник,
и, может быть, восстановима норма.

Тут самый свод небес, считай, плешив.
Сквозь всё пропущены такие тросы!
Герасим ведал, потому спешил –
мы ж учим наизусть отрывки прозы.

Песок не знает, что сказать воде.
Сниматься с места значит ли сменяться?
Все постарели, даже ночь и день,
а мы находим время сомневаться.

…февраль оказался совсем не тем парнем, с которым хочется сидеть за одним столом, говорить о стихах, молчать о подвигах, о доблестях, о славе. Чернила найдутся, и слёзы при тебе, а чего-то не хватает. И спать страшновато: а вдруг помрёшь и знать об этом не будешь? На задворках богадельни кучкуются подростки. Года через три им призываться: наверняка успеют повоевать - своего февраля хлебнуть.

*
Я всё имею, всё под этим небом,
и более того –
я им самим в беспамятстве владею,
да, небом сотворенья моего.

Как разрослась и без того большая
над телом голова,
и кажется, летит чугунным шаром,
летит и знает, что права.

В ней светятся ничтожные пылинки,
и каждая на ощупь тварью тварь, -
когда по ним справляются поминки,
не Библию читают,
а Букварь.

Из всех понятий понял только три:
трава, огонь, земля, -
все остальные
вам завещаю, может быть, поймёте,
азартно выдувая пузыри.

…какой жутко великой порой является юность, если глядеть из старческого далека: только попробуй отступить в юности на шажок влево или вправо, чуток задержись на месте или, напротив, догони и ухватись за поручень, и тогда полвека спустя окажешься совсем не тем и совсем не там… Иногда чувство растерянности берёт за горло так, что вместо снов сплошные цветные круги перед глазами. И тогда рука сама по себе выписывает кренделя, но отвечать - перед словом, перед речью - за эту свистопляску некому, кроме тебя.

*
И мы пойдём - по утру и по дню,
туда, на голос райских песнопений,
и нас никто – увидишь – не окликнет,
не бросится – увы – наперерез.

На переезде погляди на север –
оттуда нет ли новостей крылатых?
Я погляжу на юг – и двинем дальше,
теперь недолго: поле – перешли,

а жизнь тем боле, говорю, тем паче.
Мы деньги прятали, теперь не прячем.
Теряли деньги, голову, но что-то
мы сохранили, знать бы только что.

Луга цветут, они всегда цвели,
а мы с тобой, к несчастью, забывали
их навестить и сердце разбивали,
но даже камнем не могли разбить,

пока оно само не раздвоилось –
на завтра и на пошлое вчера,
оставив нас…Что делать нам сегодня,
искусственным дыханием дыша?

Пойдём по утру и пойдём по дню,
потом исчезнем в облаках цветочных,
а вечера для нас не будет, ночи
не будет тоже. Вот и хорошо.

…всё познаётся не столько в сравнении, сколько в сомнении. Но приходит час, когда и сомнений на донышке остаётся, что уж о вере заикаться. Можно ли назвать дорогой шлях, по которому никто не идёт и не едет? Живёшь там, где кончается карта мира и начинается план местности. 


*
Дорога времени крута: не подберёшь лекала.
Займи терпенья у крота, не мудрствуя лукаво.

И не цепляйся за кусты,
за выступы желаний:
бессмысленно кровавить рты
в процессе изживаний.

В том есть, поверь, особый смак,
чтобы утратить стрелки:
ведь дабы тик менять на так, достаточно тарелки.

И боже правый упаси, к концам сводить начала:
рубахой честно паруси, дожёвывай мочала!
 
Куда ни глянь, всё лавр да лавр –
награда измельчала.
Ты попроси за все дела слепую ветвь анчара.

…настало время для текстов, которые получается выговаривать только  сквозь зубы и на которые следовало бы смотреть сквозь пальцы…

*
Живущие в мире моём стихов не читают.
Читающие стихи в мире другом витают.

Небо над ними одно, а, кажется, два,
несовместных.
То-то оно и оно: стечение неизвестных.

Дрогнули и потекли, друг друга не задевая,
две вырванные земли –
живая и неживая.

Два сложенных вдвое листа:
лицо подпирается текстом,
пласт воет из-под пласта, -
кому из них более тесно?..

В том мире, где я пишу,
другие живут и дышат,
рис ревнуют к пшену, а не к каким-то виршам.

В том мире, где ты живёшь
и даже дышать изволишь,
бросает от белого в дрожь, и белое ты изводишь.

…разбрасываешь собранные прежде камни: их всё равно не хватило бы, чтобы выстроить свой дом. Не оправдывайся: всё равно не оправдаешься. Ещё ни разу не получилось как следует оправдаться ни перед близкими, ни перед далёкими, ни перед самим собой, ни перед собственными стихами.

*
Распихаю глупость по карманам,
дуну в левый, дуну в правый ус,
научусь довольствоваться малым –
непомерным счастьем захлебнусь.
Из проулков выйду на просторы:
ничего не надо затевать.
Пролетит, не задевая, скорый,
слишком скорый, чтобы задевать.
В ритме подвернувшейся удачи,
обретя испытанный размер,
стану думать, понимать иначе,
словно больше не грозит прострел,
словно больше не сожмусь в комочек,
не закрою опустевших глаз…
Сколько я напутал, наворочал,
наточил затейливых баляс!
След чужой, а мне пришёлся впору:
где-то под гору, а где-то в гору –
приноровясь, попадаю в шаг,
над собой распластываю стяг. 

…настукивал на машинке, теперь пощёлкиваешь по клавиатуре, отодвинув на часок-другой дремучую бытовуху, интернетскую затируху, политическую заваруху, безбожную заказуху, тэвэшную мокруху, оставив только личную проруху и душевную неразбериху…

*
Я говорю: есть люди неба. И добавляю: есть люди земли.
Из тех и этих сложилась планета,
те и эти в неё легли.
 
Я говорю: мало у неба людей –
у земли людей много больше,
если ворон не считать и в расчёт не брать голубей,
жизнь которых короче, а кажется – дольше.
 
Предки мои не превозмогли земного,
почву наращивая собой:
в суглинке и в супеси очень много
того, что стало моей судьбой.

Некоторые имеют при себе крылья –
им улететь ничего не стоит…
Здравствуй, моя слепота куриная,
пастушья сумка, пырей-раскольник.

…а погодка нынче такая, как будто с распахнувшихся небес кто-то, перегнувшись через край, зааглядывает тебе в самую что ни на есть душу: “Эй, живой ещё? Не выморозили? Не выпарили? Не вытравили? Не заблокировали? Не затыркали? Тогда ходи веселей, пока топчется…”

*
Память тоже чем-то кормится,
вот коврига, подкрепись: расковыренная хортица,
исковерканная высь.

Хлещет-прёт национальная
не идея, а судьба: что ни чарка, то отвальная,
вы –отсюда, мы – сюда.

И пошли дела алчевские: трубы-колья вбиты в грудь.
Не прочертят лобачевские
светлый шлях куда-нибудь.

Пригвождёнными ладонями
отдаём себе салют. В мёртвом сердце лугандонии
автоматы гимн поют.

Сдвинув головы железные, погружаемся в бетон.
Лесополосы облезлые слёзно пялятся вдогон.

…а верёвочка-то довилась и свилась, вяжет по рукам и ногам, и не выпутаться, потому что это и есть тот самый порочный круг. Бесполезно прятать от себя то, что носишь в себе, с чем ложишься и поднимаешься. Собственно говоря, живём в мире без запятых и точек, вследствие чего сами ими становимся в бесконечной бегущей строке.

*
Самолёт свечой поставят,
день осветят так, что вздрогнешь, -
враз от мелочей избавят,
выжигая в небе проплешь.
Это дикое сиянье в нежном поле отразится –
позабытое сказанье с новой силой исказится,
выворачивая смыслы, истины рубя под корень,
чтоб над головой не висли:
наш ландшафт без них просторен!..
Догорят остатки крыльев,
расплетутся очертанья, -
нескончаем данный триллер
из преданья и рыданья.

…чем яростней прогнозы, тем больше тянет укрыться в толще суеверий, где и Змей Горыныч не страшнее дождевого червя на полопавшемся асфальте. Каждый прожитый год добавляет в кровь уже не уксуса, а едкого натра, едкого калия - всякого рода едучести. А счастья в мире ровно столько, сколько и несчастья, в противном случае жизнь была бы либо счастливой, либо несчастливой для всех разом. Но поскольку огромно количество стремящихся к счастью и вовсе невелико число стремящихся к несчастью, то и распределение радосте, равно и горестей столь неравномерно.

*
Я прожил жизнь? И смех и грех.
Я проклял низ, теряя верх.
Низ – это вес хурды-мурды,
живущих здесь зовут на ты.
Верх – это воск и тень крыла,
подъятый мост – глава угла.
И ты открыт, и ты отверст –
на весь зенит один как перст.
На двух листках с деревьев двух,
на лоскутках осенний дух
светло слетел – я проследил,
но выше дел моих и сил
был пламень тот, свеченья миг,
свободный ток, воздушный сдвиг.
Есть божий мир, в нём божий пир.
Что делать, брат, коль ты отъят…

…сперва по утрам подбираешь с земли абрикосы. Потом яблоки и груши. После сгребаешь палую листву. Нарезаешь деревянной лопатищей загустевший снег. Пауза. И - накнец загоняешь штыковую земле под самое сердце, а она и не охнет в ответ. Такая большая для каждого из нас, и такая тесная для человечества.

*
Есть такая травка – буквица…
разлюбезная трава,
сотрапезница и спутница
тех, кому нужны слова.
Гордо вскинуты султанчики
из соцветий рядовых –
выбросы или фонтанчики
неких литер роковых.
По лесам, опушкам, зарослям
тянут стебель изо всех,
чтобы в мире многоярусном
не оставить нас без вех.
Не покинув нас без истины,
рдеют, собраны по пять…
А на буквах, что написаны,
ничего не настоять.

…не накопил ни денег, ни людей, ни идей - страхи накапливаются, наслаиваются, перебивая запах пыльной вечности. Тело - ненадёжная вещь: подводит на каждом шагу, предаёт. Звенят звоночки с обратной стороны Луны… Май, будешь ли ты моим на этот раз?

*
Всё – привычное, ничего – понятного.
Есть движение, но оно попятное.
Кости скрипнули, или двери скрипнули?
Нервы вскрикнули, или книги всхлипнули?
Дело сделано, тело съедено.
Вроде ужина, память скушана.
Старый хрыч, не мычи, не хнычь.
Есть и прочий харч, не кричи, не плачь.
Хрум, да хрум, да хрум доедая хмурь,
Вглубь уходит ширь: не тушуйся, хмырь.

…в какой реальности доживаешь? Прежде была травяная, глиняная, смердящая фенолом и нафталином, нормальная, в целом, была. Теперь вокруг бетонная, захезанная, обезличенная, то есть тоже нормальная, раз не сдыхаем все поголовно. Ещё и бормочем, и своего душка добавляем. И торговых точек, торговых мест всё больше. Вот они - настоящие точки над і, а совсем не те, о каких нам рассказывали.

*
Башка не башня: покивай башкой,
всегда вчерашней и всегда с тобой.

Носи под мышкой, спрячь её в карман,
ходи с одышкой, разгребай туман.

Ходи с оглядкой, с верой в порошки.
С башкой накладно, лучше без башки.

С утра громоздка, к вечеру скала, -
так в чём загвоздка? Сдёрни со стола!

Пусть катится, проваливает пусть, -
путь скатертью затвержен наизусть.

А ведь была когда-то головой, -
куда плыла, пылая головнёй?

Я напевал, собой повелевал,
в провал плевал, желанием пылал…

Прощай, юнец, не нарушай режим.
Тот молодец, кто голову сложил.

…то и дело ставишь себя перед выбором: между ложкой и вилкой, между рожками и ножками, между вершками и корешками. Бытовые заботы. Бытовые отходы. Бытовые люди. Ты один из них. Капля камень точит? Это правда.Только тех капель должно быть страшно много, и точиться, течь, точить они должны страшно долго. А ты свой камень проточить не успеешь.

*
На улице выше нуля,
в сознании выше рубля,
и это не мало.
Ты, повесть, лежишь со вчера, -
сними напряженье с чела,
как прежде снимала.

Хоть что посули декабрю,
ему, как тому дикарю,
всё будет в новинку.
Я тоже хотел бы сплясать,
и мне посули показать
поярче картинку.

Я верил и верю слезам.
Не сложно читать по глазам –
по буквам сложнее.
Имея чего пожевать,
не знаю, чего пожелать,
а это страшнее.

Перстом у виска не крути
и воду в душе не мути, -
машинка сломалась.
Плечами устав пожимать,
плоды перестав пожинать,
замри над словами.

…не боец, не удалец и не хитрец, а смешной игрец на индивидуальной дудке: десять отверстий по числу пальцев на руках. Проворно перебираешь, а вместо мелодии - гул и рокот, свист и рёв пролетающих бомбовозов. Туда медленно летят поверху, а возвращаются, ускоряясь, понизу. Неужели там всё ещё есть что громить и кого убивать?

*
Рвись, душа, напополам,
вновь дрожи под приговором.
Вот и дожили: по нам
ходят курвы с триколором.
Лихоглазые пришли,
порченики воцарились:
подсчитали барыши,
в нерушимое вцепились.
Угроватые, возгривые,
киловатые, шедливые –
плевелы взамен зерна, -
где ты их нашла, страна?
Над собою вознесла
и сама им в ноги пала,
или эта полоса
тоже часть дурного плана?
Чьё проклятье на тебе,
от чего ты очумела?
Эти знаки на стене –
передела? запредела?
Что же ты нагородила
нетрезвеющей рукой!
Золотая середина
заполняется трухой.

…вместо переставшего действовать заклинания “крекс - брекс - фекс” активно используем другое: “секс - секс - секс”. Многим, говорят, помогает. Но заветные врата (заветные, а не те, о которых вы сразу помыслили) и на это заклинание не откликаются: всё так же глухо заперты.


*
Еле теплится огарочек:
что он, бедный, перебьёт?
Вот и нам с тобой подарочек –
эта ночь и этот год.
Позабыли, что мерещилось
в молодом полубреду:
что смыкалось, перекрещивалось
на бегу и на ходу.
Слабо светит наша свечечка:
это свет или судьба?
Ни привета, ни советчика,
ни фонарного столба.
Потешались над огарочком,
мамой сунутым в ларец, -
вот и стал он нам подарочком,
самым верным под конец.

…покажите нам тех, кого излечило время: хотим убедиться, что они живы-здоровы, а более того - удостовериться, что их было от чего лечить.

*
В пылу льдяных погон и снежных эполет,
нет, не иди в обгон ни зим своих, ни лет.

Я пальцем пробегу по клапанам забот,
и рявкнет перегуд, прольётся перебор.

А под мостами Днепр так подвенечно тих,
что каждый блеск на дне читается, как стих.

Собора мощный лик и стан костистых стен –
всё помолчать велит, над сердцем не хрустеть.

Снимая слов навар, стою смиренней мер,
как будто виноват за всех, кто тут шумел.

…если человек вместо будущего хочет оказаться в прошлом, разве с ним пойдёшь в разведку? С ним даже на рынок отправиться не рискнёшь. Ну, дряхлей дальше, рассыпайся на ходу, изживай себя, вместилище скудных речей, заученных действий, бесплодного чтения и ещё более бесплодного писательства, неуловимых мыслей и клейкого чувства то ли жалости, то ли стыда.

*
Канареечных цветов под вишнями
домики, столетье пережившие,
переползшие, передрожавшие,
чёрт те как эпоху переждавшие.
Льётся шлак с обрыва, льётся лавою
в зеркало вечернего ставка.
На вопрос – так что же в жизни главное? –
не отвечу я наверняка.
Видишь: пальцем огненным проводят
по откосу борозду крутую
строчки многозначащей, навроде
той, что в книгу вписана святую.
Прежний код в речениях немногих:
мене, текел, упарсин…
Упаси, Господь, до новых –
с пышным караваем – именин.

…памяти становится больше - пространства всё меньше. Вечность, холодная и безмозглая, совсем рядом пристроилась,в затылок твой уставилась. Хрупкая раковина твоего времени зажата в чудовищно огромной мохнатой лапище. Ни оптимизма, ни пессимизма - прорва.

*
Ни манны небесной, ни Олимпиады,
ни сплетницы местной не жду и не надо.

Уже неуместно, уже неприлично
ждать светлых известий и сладостей птичьих.

Сбылась, устоялась, в себе укрепилась –
и милая  малость, и малая милость.

Кропай, благоденствуй, в угробленном мире
из множества действий держись за четыре.

Что толку кривиться, строку вычленяя:
слагая крупицы, кроху вычитая?

Куда торопиться, кого упреждая:
деля на страницы, на что умножая?

В глуши огорода, в пучине всевластья
ни нового года, ни нового счастья.

Я многим не нравлюсь – с лица ли, с изнанки.
Не жду и не маюсь, закончились жданки.

…чувствуете, как тихо стало? Ещё тише, чем было. До этого момента молчание земли можно было считать красноречивым: оно переливалось в нас вместе с пульсирующими кровяными токами. Некие неясные вести. Такие и должно называть благими?

*
Хоть воском, хоть слюной, хоть хлебным мякишем,
но надо было прилепиться
к холодному ли телу государства,
к церковному ли хору,
к партийной сучьей аббревиатуре –
к чему-нибудь, что больше, чем ты сам.

Тогда особый круг с особою ужимкой,
набором штучек, лозунгов, повадок:
в своём кругу – в своей полощешься тарелке…
Да взять хотя бы околоток:
войти с душой в проулочные свадьбы,
крестины, похороны с мордобоем…

Никто не виноват, дружок,
что не с кем сплюнуть, не с кем вякнуть:
не записался ты в кружок,
а – тихо закатился в ямку.

…так выглядит жизнь после жизни: остекленевшее нечто, называвшееся прежде временем. Ни тебе погодных условий, ни природных явлений. Что же тогда за окном мелькало, набегало, искрилось? Если осталась только эта остекленевшая минута, вставленная в тёмное око отцепленного вагона, загнанного на тупиковую ветку…

*
Наёмник речи –
не ландскнехт, не рыцарь, -
ремесленник, надомник, строк сучильщик,
корявых строф вязальщик бледнолицый,
убогих мятежей зачинщик.

Неходовой товар –
твои изделия:
не прокормить семью и не поднять детей.
Вокруг тебя тщедушные растения –
материал для будничных сетей.

Кто нанимал тебя?
Кому воздастся
за сманиванье смирного мальца?
Кто выплыл из чудесного туманца,
пообещав не бросить до конца?

Ах, небожители,
творцы видений,
аэды из сказаний и легенд!
Что делать нам, создателям изделий,
на кои спроса не было и нет…

…обычно садятся помолчать перед отъездом? Что ж, помолчим и после дорожки. Пусть поговорят вместо нас: нежилое с безжизненным, руины с развалинами, войны с войнами. А когда-то звёзды со звёздами беседовали, и можно было поучаствовать или хотя бы поприсутствовать.

*
Свет не включен, дом изучен: и впотьмах как наизусть.
Этот текст не лес дремучий, - отключили? Ну и пусть.

Продвигаясь не на ощупь, огибая табурет,
ощущаю, чую толщу – стены зим и стены лет.

Дух живучий, год ползучий, дым едучей тесноты
исчезают в неминучей протоплазме темноты.

Лоб не стукнется – упрётся в ожидаемый ответ:
не иссяк ещё – вернётся первобытный сверху свет.

…железные дороги для тебя закончились в апреле 2021. Больше в вагон не садился, поэтому больше ничего и не прочитал за вагонным окном - висящим прямо в воздухе, скользящим в пространстве из ниоткуда в никуда. Родина забвения здесь, на доставшемся мне клочке географии. Переездом это место называют по давней привычке: за недоразобранными путями - на той стороне - нет ничего, даже развалин. Бывшая речка, бывшее болотце, бывшая степь. Даже стихийную свалку пополнять больше некому. Что здесь делать весне, даже если она наступит когда-нибудь?