Старые ботинки у двери

В прихожей свет ложится густым дымом,
У самой двери — кожи тусклый блеск.
Они стоят в молчанье нелюдимом
Сквозь тишину и половицы треск.
Отец ушёл. Прошло немало лет,
А эти двое — вахта у дверей.
В их стёртых складках затаился след
Храня тепло минувших октябрей.

Я помню: малым, не достав до ручки,
В прихожую летел, дыханье затая.
Раз «лодки» здесь — то всё благополучно,
И дома папа, мама, вся семья.
А если пусто — значит, на работе,
И нужно ждать, поглядывая в сад...
В их грубой и изношенной заботе
Был мир, в котором ещё нет утрат.

Я в них влезал, испытывая силу,
Тонул в огромных, жестких каблуках.
В них пахло всем, что было сердцу мило:
Табачным дымом, ветром на руках.
Пока они стояли на пороге,
Казалось — время вспять не потечёт,
Что папа просто отдохнёт с дороги,
Отложит сумку, к маме подойдёт.

Я прохожу. Вздохну или задену —
И кажется: сейчас он позовёт.
Но тишина опять ударит в стену,
И пониманье сердце обожжёт.
Я взрослый сам. И мне уже по росту
Свой путь мостить, не глядя на других.
Но выкинуть ботинки... так не просто,
Как вычеркнуть из жизни главный стих.

Пришла пора. Я наклоняюсь низко,
Снимаю с вахты старых сторожей.
Всё то, что было бесконечно близко,
Теперь не впишется в порядок новых дней
Я уношу их в тёмный, душный ящик,
Где спит тряпьё и прожитая нить.
Но взгляд за ними — долгий и щемящий —
Не даст мне просто вещь похоронить.

Захлопнул крышку. И стою, немея,
В прихожей стало пусто и темно.
Я не ботинки спрятал у дверей, а
Простился с детством. Навсегда. Давно.
Я память, что хранил годами,
Убрал туда, где тишина живёт.
И знаю: папа — он навеки с нами,
Хоть больше он меня не позовёт.