Ради чего

Среди прохудившихся коек
молчу, полагая, что стоек.
Глаза отражают и смерти,
и сны в состоянии тверди.
Судьба? Или бог выдал слабость?
Какой тут должна быть тональность,
чтоб правда протиснулась в двери?
Сородичи факты потери
не примут – и насторожатся,
как партия республиканца.
Но жизнь знаменуется детством.
Размер пути равен не средствам,
а вычету зла из удачи.
Добро ходит по-лягушачьи.

Затупленным видится скальпель;
пульсируют несколько капель,
упавших намеренно на пол, –
никто эти пятна не спрятал.
Забор батарей, штукатурка,
служа топору драматурга,
предстанут локацией ради
трагедии в старом обряде.
Засыпан стол крошками вафель
и пепла. Стерилен лишь кафель.
В узорах бликующих окон
читается фирменный слоган:
«За всё поколение наше!»
Не чувствовал я себя гаже.

Наружу пустив, смолкла совесть.
На дереве яблоко – плод весь
набит семенами несчастий;
и я, ко всему здесь причастный,
делю с соучастником траур.
Отходами пахнущий тамбур
фантазии враз опускает.
Ничто уже не напугает.
Пунктирный свет свешенной лампы
бросает хореи и ямбы –
а стих изо рта не выходит.
Январь. Ворот куртки не поднят.
Я выжат, я выжат, как губка.
Не думал, насколько всё хрупко.

Пока не пришла панихида,
торопятся скрыться из вида
погасшие в космосе свечи,
чьи контуры широкоплечи,
чьи пасти залеплены воском.
Вороны в безмолвии броском
не спят, знаком будучи, ради
того, что запишут тетради.
Мне слышен мистический скрежет,
который никак не утешит,
который, однако, настроен
раскрыть заострённый феномен
ухода, дать правды толику,
приблизив дух к божьему лику.

Тропу расчищает ритм мётел –
следы никогда не заботил
пласт снега (чем толще, тем глубже).
Следы растворяются в луже,
зовущейся ныне сугробом.
Весной – в марте ли твердолобом? –
останется грязная влага.
И та, принимая за благо
поднятие к солнцу, исчезнет.
Есть время и место – чудес нет.
Исчезнут мои отпечатки,
бесцветность коснётся сетчатки,
а кости опутают розы
Всё это – предтеча для прозы.

Так ради кого умираем,
являясь больным урожаем?
Под чьи подставляемся косы?
И ради кого стоим босы
пред памятью, пав на колено?
Рождение – второстепенно,
бессмысленно. Может, случайно.
Оно не имеет дизайна.
Куда интереснее страта
прощания, дата заката.
Куда интереснее сроки
наличия нас в диалоге,
поскольку в финале безногом
кончаемся мы монологом.

Моя тоже жизнь оборвётся
внезапно, как путь крестоносца,
как перегоревшая лампа.
Я лист, посиневший от штампа;
вдруг в урну меня можно бросить –
не встретит глаз новую осень.
Случится забвение ради
удара коварного сзади.
Сей риск существует, во-первых,
чтоб расположится на нервах.
Сей риск, во-вторых, твёрдо дан нам –
едва ли он будет оправдан –
отсутствия логики ради
и цикла свершения ради.