Наполовину

Осколки лунные, прибой,
ультрамарином дышит в спину,
и ты, пока еще живой,
для смерти мертв наполовину.
Искрится пеплом седина,
рождается под волосами
весной, и к осени она,
растя, закончится висками.
Прислышится полночный хруст
под тёмно-синей пеленою,
и кажется, что город пуст,
наедине с самим собою.
Быть может впасть в глухую тьму
пройдя сквозь тишь дверных проёмов,
и не противиться тому,
что вниз ведут одни подъёмы.
Что в зеркалах твои черты
разделят жизнь на промежутки,
и вновь задумаешься ты,
что ночью отраженья жутки
в пустом дворе, где тени спят,
в родстве незримом с фонарями,
что в землю устремляют взгляд
вольфрамовыми фитилями.
Идут огнями этажи,
Тепло скрывая от прохлады.
Сверкают в небе миражи,
и раскаляются лампады.
Окно с тебя не сводит глаз,
и ты меж потолком и полом,
моргаешь лёжа каждый раз
стенам до неприличья голым.
Когда зальет тебе свинец
пространство в уши, рот и очи,
то ты поверишь наконец
в возврат с утра ушедшей ночи.
Будильник твёрд, придётся встать
и жизнь прочитывать сначала,
и вырвать медленно опять
из кожи корни одеяла.
И чтоб не соскользнуть с ума,
словами раздвигаешь губы,
когда привидится зима,
дымятся холодами трубы.
Зима придёт из погребов,
Повылезает из туманов,
из океанов и песков,
и даже из твоих карманов.
Достанешь до виска рукой,
и выпрямишь невольно спину,
ведь ты, пока еще живой,
для смерти лишь наполовину…