Дворники

Он моет окна в торговом центре. Работа дурацкая: длинная швабра с резиновой насадкой, ведро с мыльной водой и униформа цвета детской неожиданности. Платят копейки, но здесь есть одно преимущество — стеклянные стены от пола до потолка.

Сквозь них видно всё.

Он высматривает её уже два года. В каждой толпе, в каждой проходящей мимо женщине. Иногда ему кажется, что он сошёл с ума: может стоять в переходе метро час, пропуская поезда, просто потому что чей-то силуэт показался знакомым.

Сегодня он моет окна у «Детского мира». Третья секция слева. Проводит резинкой сверху вниз — и замирает.

Она.

Вера стоит у витрины с игрушками. Рядом мальчик лет двух с половиной — его сын, это сразу видно, те же уши, тот же вихор на затылке. А с другой стороны — мужчина в дорогом пальто. Муж. Тот самый, к которому она ушла.

Алексей не может двинуться. Рука со шваброй застыла в воздухе. Он смотрит сквозь чистое стекло и чувствует, как внутри всё разрывается.

Вот она кормит его мороженым на набережной. Смеётся, говорит: «Ты мой воздух».

Вот они в общаге, за окном дождь, ей холодно, он накрывает её своим пиджаком.

Вот она говорит: «Я беременна». И они прыгают по комнате, как дети.

А вот она стоит на пороге две недели спустя. Глаза сухие. Голос чужой: «Я не хочу, чтобы мой ребёнок жил в нищете. Прости».

Он не помнит, что сказал тогда. Кажется, ничего. Язык отнялся. Он просто смотрел, как закрывается дверь.

Сейчас он смотрит сквозь стекло.

Вера поправила сыну шапку. Муж даже не взглянул на них — листает телефон, зевает. Ему плевать. Ему всегда было плевать, это же было ясно сразу. Но она выбрала его. Выбрала деньги, квартиру, спокойную сытость — вместо него, вместо любви.

Алексей чувствует, как в груди поднимается волна. Ненависть? Да. К ней — за предательство. К нему — за то, что занял чужое место. К себе — за то, что не смог ничего дать.

Любовь? Тоже. Она всё та же. Её лицо, её руки. Она просто в другой одежде.

Сын. Мальчик улыбнулся чему-то в витрине. Алексей видит эту улыбку и чувствует, что сейчас разобьёт стекло голыми руками.

И желание — дикое, нестерпимое — подойти, схватить их, закричать: «Это мой сын! Я его отец! Ты предала нас!» Или просто сказать: «Я ждал тебя всё это время. Я всё ещё люблю тебя».

Вера поднимает глаза.

Их взгляды встречаются через стекло.

Секунда. Две.

В её глазах — страх. Боль. И что-то ещё... Тоска? Любовь? Она смотрит на него, и видно, что она тоже помнит. Что она тоже не забыла.

Но она отворачивается. Берёт мужа под руку. Уводит сына вглубь магазина.

Алексей стоит. Швабра в руке. Мыльная вода стекает на пол.

Он не бежит за ними. Не кричит. Он просто стоит и смотрит, как они исчезают в толпе.

Потому что он уже понял: стекло — это не преграда. Стекло — это его жизнь. Он может только мыть его, делая чище картинку чужого счастья. Но разбить — не может. Войти внутрь — не может.

Он будет стоять здесь до закрытия. Вдруг они пойдут обратно. Вдруг она ещё раз посмотрит.

Он готов ждать до скончания времён.

Потому что это единственное, что у него осталось, — ждать.