Цвет глаз

­Если хочешь, входи, и оставь позади чернозём и разбитый гётит
Только маску с лица не снимай до конца, может, как-нибудь, да защитит.
Не проси и не верь в благородство потерь, в календарь неотмеченных дней.
Не дыши. Не кричи. Так велели врачи. Им наверное, всяко видней.
Из набросков и карт нам оскалился март, выползая из долгого сна.
Где-то в дальнем углу мы лежим на полу. Нас обоих убила весна.
Каждый выход закрыт. Плачут свечи навзрыд. Серебристая пыль. Никотин.
Двести грамм о-де-ви. Чьи-то руки в крови. Это я объявил карантин.
;
Ты пустила свой дом, вместе с белым прудом, с молотка за десяток мильем,
По пути к облакам и небесным клокам, от ключей слишком много проблем.
Ты забыла багаж, телефон и купаж на помостках обугленных свай.
Как поведал связной, зараженных весной не пускают в последний трамвай.
На дороге кривой ожидает конвой на границе у льда и песка
Кто безудержно цел, тех берут на прицел, и стреляют чуть выше виска.
Я бы шёл за тобой на расстрел и убой через нотную гладь сонатин,
Но века взаперти запрещают идти. Ты же знаешь, сейчас карантин.
;
На лице четверга заискрится пурга и луна обагрит серебро.
И стекается тьма, выходя из ума по распятым тоннелям метро.
Подступает к краям через паузы ям беспросветная тень глубины.
Дальше тонкая резь: все живущие здесь неизбежно и страшно больны.
И течёт белизна, и рокочет весна, и огонь зажигает в степи.
И слеза, цвета глаз, окрапляет топаз, на железной, как небо, цепи.
Белый снег, чёрный лёд, красный шар и полёт над бетоном унылых рутин
И ревёт на мели гулкий голос земли: хочешь жить - соблюдай карантин
;
Через вены границ миллионы страниц, если хочешь - возьми и прочти
Я забросил главу, и почти не живу, уповая на слово "почти".
За окном тишина, за стеною стена, за порогом разбитый порог.
На груди лебедей мясорубка идей и конвейер поруганных строк.
От волос до колен я почти манекен, безымянный, почти ледяной.
От волос и до пят эти улицы спят, перетёртые плесень и гной.
Превращаясь в угли догорают вдали паруса золотых бригантин
Поднебесный изгиб. Этот город погиб. А живых погубил карантин.
;
Может, глупо, зато, под свинцовым пальто, через кадры вперёд и назад
Где-то там, за спиной, под кровавой луной, ты укрыла сиреневый сад.
Это рвётся звено, но лекарство одно, сумасшествие, жалоба, бзик.
Вся бессмысленность "за", два осколка в глаза, две таблетки свинца под язык.
И сгорает свеча отголоском луча, и рисует священный сигил.
Это я, это ты, это здесь, где мечты, больше не отличить от могил.
От расколотых лбов до фонарных столбов полумрак натянул палантин.
На больничном листе, я пишу пустоте "Не входить. Никогда. Карантин"
;
Здесь на целую треть замурована в смерть вся конечная цель бытия
Некролог и рецепт, как финальный концепт в документах рассыпанных я.
Закусив удила, раздевайся до тла, белый саван угрюм и безлик
На железных крюках, в своих белых руках, ты наверное, спрятала крик.
От утра до утра мы не помним вчера, и не знаем, что будет потом.
Под балконом мазут. Это люди ползут, с перекошенным надвое ртом.
Слаще стонов блудниц, шелест мёртвых страниц и пронзительный лязг гильотин.
Где-то из-за угла, под осколком стекла, нас обоих убьёт карантин.
;
Серебристый туман, что смывает лиман, как стальная броня, толстокож,
Оставайся нагой. Под железной дугой чьи-то выкрики, пламя и нож.
Кружевное бельё. В кружевах остриё, беспощадная тонкая сталь.
Что вползает в жильё и сжирает гнильё, а за нею грызёт орбиталь.
Там где плоть новостей отпадает с костей, белоснежные жилы тонки,
Остаётся с тех пор передёрнуть затвор, и по новой проверить замки.
Ведь у новых потерь нет симптомов, поверь, только образы старых картин.
Где убит соловей от безглавых церквей над прихожей гремит карантин.
;
Как пустые слова заплели кружева злое пламя и пепельный чад.
И последний во мгле, человек на земле, ждёт когда в тишине постучат.
Опустевший вокзал, и февральский оскал, и сырая зима воплоти.
Как приятно вдвоём, посреди идиом, собирать на полу конфетти.
Паутина систем на развалинах тем затуманенна, слишком общо;
Не осталось имён на ладонях времён, да и нужно ли что-то ещё?
Обгорела броня через призму огня, отлучив мертвецов от ундин,
А затем, под крестом, может как-то, потом, мертвецы воспоют карантин.
;
И глядит через край переписанный рай, скаля ржавые рёбра монет.
Руки тянутся ввысь, но от неба лишь слизь, и небес на верху больше нет.
Мы рыдаем и ждём, под свинцовым дождём, где оскалился тлеющий март,
Посреди орхидей фейерверки людей и кровавые брызги петард.
Темнота наизлом, и свернувшись узлом, замыкается начатый круг.
И лучится звезда и уходит вода через корни оторванных рук.
И уносит река через пыль и века обгоревшие доски плотин.
Чьё-то тело во мгле остывает в петле. Не пугайся. У нас карантин.
;
Смех в мертвецкой давно рассыпает пшено, а теперь превратился в золу,
В небесах сеножать, а мы будем лежать на холодном, как солнце, полу.
Белокрылый полёт угодил в переплёт через красную сыпь суругча.
Где лишь плесень и лёд, и никто не придёт,
Зазвенев, поворотом ключа.
Обгорающий мир возвеличил ампир, и теперь без конца запестрел,
Через пыль и бетон, безоружной, как стон, ты пришла на свой первый расстрел.
Черно-белый окрас, серебро, плексиглаз, фейерверки, огонь, серпантин.
Это кровь цвета глаз. Всюду кровь цвета глаз.
Это я. И во мне карантин.