Кочегар

Мой дед, Мелёхин Николай Иванович, большую часть своей жизни проработал кочегаром. Родился он в конце XIX-го века в Тульской губернии в семье шахтера и рано осиротел. Был он старшим в семье, и вся забота о малолетних братьях и сестрах легла на него.

Помню я его уже стариком. В новом районе, куда мы переехали в 1966 году были незастроенные луга и пустыри. Мои молодые родители работали, а я ходил в сад, и иногда оставался с бабушкой и дедом.

Рядом был Лианозовский лес, какой-то то ли пруд, то ли заросший карьер и большое поле, которое называли опытным, потому за ним был институт сельскохозяйственных машин ВИСХОМ, к которому это поле и относилось. В этом институте после окончания Плехановки экономистом работала моя мать. Сейчас я езжу туда в большой автосервис обслуживать свой автомобиль. Там высятся громады домов, института давно нет, а раньше здесь было поле с одуванчиками, обнесенное забором и сторожка моего деда, который это поле охранял. Он сидел в своей маленькой каморке, и когда я приходил с кем-то из взрослых, а позже и один забегал к нему, он неизменно поил меня чаем с плитки и угощал конфетами «Раковая шейка». Это были любимые конфеты моего деда.

Дед, как и бабушка верили в Бога. Православие свое они не подчеркивали, не кичились им, но и не скрывали, а просто несли его всю свою жизнь, как икону на крестном ходу. В их комнате стояла на подоконнике темная от времени икона Христа, а вкруг нее, как поясок надет был крестик. Чей это был крестик, почему он висел вкруг иконы, я не знаю. Свои кресты бабушка и дед носили и не снимали. Бояться чьего-то оговора им было не с руки – люди они были простые и начальства не боялись. Ездили они и в храм, в село Виноградово, что, не доезжая поселка Северный. Храм этот власть не закрыла и не разрушила, он и сейчас хорошо виден с дороги прямо напротив озера. Говорят, во время войны в главном алтаре храма под престолом тайно хранилась великая святыня – глава преподобного Сергия Радонежского. В воскресенье рано утром они шли на остановку автобуса на Дмитровском шоссе и возвращались днем.

Дед не пил, и алкоголь его не занимал. Точнее он не совсем не пил, как трезвенник или больной, а просто выпивал редко и в меру и когда я пишу «не пил», то под «пил» имею в виду наше исконное родное запойное болезненное употребление с мужскими истериками и горячкой. Весь алкоголь у него делился на беленькое, красненькое и квасок. В «квасок» входило и пиво. Он не ругался матом, речь его была чистой, как и лицо с открытыми, немного наивными и распахнутыми глазами. Читать и писать он не умел. Еще в гражданскую, куда его призвали, он был контужен, и об учебе речь уже не шла – при чтении глаза его начинали слезиться и у него случались приступы головной боли. Так он говорил, объясняя свою безграмотность. Но дело, я думаю, было не только в этом. На его попечении после смерти родителей остались младшие братья и сестры, а он работал. Я помню его младшего брата, дядю Филиппа. Тот закончил институт стараниями и помощью деда, женился. Был у них дом зеленого цвета в Подмосковье, точнее купленная земля и сделанная пристройка. Детей не было. Мы встречались, бывало, но не так часто.

Дед мой женился поздно. Мама родилась, когда ему было за сорок, а ее старшая сестра, моя тетя Валя – когда было за тридцать. Бабушка была родом из разбогатевших рязанских мещан. Отец её, мой прадед уехал в Москву на заработки и хорошо устроился – он был кондуктором конки, а потом и кондуктором первых московских трамваев. Часть детей в большой семье бабушки жили в Москве с отцом. Младшие дети жили в Рязани в своем доме. Сама бабушка Пелагея, а именно таким было ее имя, а никак не Полина, коим ее величали позже, пошла учиться в реальное училище, которое представляло собой школу для купцов, мещан и обедневших дворян с преподаванием основных предметов точных наук, закона Божьего, латыни, чистописания и других необходимых в жизни предметов.

Но вернемся к деду. Что такое работа кочегара в угольной котельной современному человеку сложно представить. Всю войну дед работал в котельной. Сколько тонн угля он перекидал в топку, работая порой в две смены? Людей в тылу было мало и работать приходилось за двоих в прямом смысле. Не пришел сменщик. Заболел, призвали на фронт, отправили на другие работы – а работать надо, топка ждать не будет. Самого его на фронт не взяли после контузии в гражданскую и дали бронь для работы кочегаром на военном заводе. В сорок первом году ему было сорок три года. Весь день он кидал уголь, длинной тяжеленной пятиметровой кочергой просовывая и доталкивая его внутрь топки. Был он худ и жилист. Кость имел широкую, и чувствовалась в нем даже в поздние годы недюжинная сила. Как-то во время войны, им с другом была дана команда сбрасывать зажигалки с крыш. Фашисты использовали эти бомбы для пожаров в Москве и городские власти организовывали бригады, которым вменялось их тушить и сбрасывать вниз. Во время тушения прогремел взрыв и взрывной волной моего деда перенесло на соседнюю крышу и бросило на неё. Его напарнику не повезло – взрывной волной его ударило о стену соседнего дома, и тело его кровавым пятном сползло вниз.   

***
Мы дружили с дедом в самом добром и серьезном значении этого слова. Вместе ходили за квасом, заполняя бочковым напитком эмалированный бидон. Вместе гуляли в Лианозовском парке и на ближайшем старом карьере. Как-то мать пришла с работы днем, что-то видимо забыв, и увидела интересную картину. Мы с дедом играли в пяток старыми замусоленными картами и, о, ужас пили светлый пенный напиток, но отнюдь не лимонад, из оранжевых резных стаканов, которые обычно стояли в дедовом буфете. Сейчас они стояли на столе вместе с картами и пивом. Отхлебывая из стакана, я смачно поплевывал на пальцы и шлепал по столу картами, побивая дедов заход. «А я валетика дам», - говорил дед. «А я его короликом», - отвечал я и бил с оттягом своей картой несчастного дедова валетика. Мать всплеснула руками: «Ты что спятил, папа! Ты пивом ребенка пятилетнего поишь? Карты! Чему ты его учишь?!» Мама заводилась. «Томочка, так это же квасок!» - ласково и нежно отвечал ей дед и улыбался своей доброй кочегарской улыбкой – безобидной и наивной, как у младенца. «А я все думаю, чем от моего сына пахнет! А ты ему пиво», - не унималась мать. Дед же только улыбался, виновато разводя руками. «Томочка, это же квасок!» я запомнил на всю жизнь.

Частный этот случай нашей с дедом биографии отношение его к спиртному не менял. Выпить он мог, но не пил. Бывало, они ссорились с бабушкой. Но как-то тихо. Бабушка могла быть вредной старушенцией и поджимала губы в эти дни. По деду были видны все его переживания и, вдобавок, он переходил на самостоятельное питание. Питались две семьи раздельно (не считая меня, у которого было неоспоримое преимущество есть с обоих столов), и дед в эти дни покупал кефир, докторскую колбаску, еще что-то нехитрое вроде плавленых сырков, и употреблял свою скромную холостяцкую снедь с крупно нарезанным белым хлебом. «Папа, поешь с нами!», - говорила мама, но дед гордо держался и не отступал. А может просто не хотел побираться и предавать бабку: «Пусть вредная, но ведь моя все равно. Что ж я к Томке с мужем побегу сразу, вроде как тяжело мне, пожалейте меня». Он вообще был гордым, но гордым не спесивой надменностью, а каким-то спокойным достоинством повидавшего жизнь человека. Он как-бы всем своим видом говорил: «Перебесится и всё пойдет, как раньше». Так и было.

Сестра матери Валя жила с мужем в Дубне, где ее муж, доктор наук работал в Центре ядерных исследований. Дед с бабкой туда ездили. Ходила туда электричка с Савеловского вокзала, и старики набирали продуктов в сумки и ехали туда, оставаясь там на пару дней.

Дед не любил говорить о религии и сам никогда не заговаривал на эту тему. Но маленький я, с детской упрямой наивностью, граничащей с вредностью, не стеснялся его колоть этой темой. «Ведь нет Бога, - говорил я ему. - Нет!» Он отвечал нехотя и спокойно, что есть, приводя в пример почему-то американцев. Вот, дескать, не дураки же там живут, а в Бога верят.

Так мы и жили не тужили.

Потом мы разъехались. Стали жить раздельно. Старики переехали на Ивановскую улицу в однокомнатную квартиру. Мы приезжали к ним. Они к нам. Умер дед, когда я был в армии, прожив восемьдесят пять лет, в своем уме и твердой памяти.

Позже уже мама рассказала одну историю про него из времен войны.

Жили они на Квесисской улице рядом с Савеловским вокзалом, и часто на выходных садились в пригородный поезд и ехали за грибами и ягодами на станцию Морозки, что рядом с каналом. Что-то оставляли себе, что-то продавали на Бутырском рынке. Кушать хотелось всегда, и мама рассказывала, как однажды сосед принес жмых и угощал им детей во дворе.

В этот день они поехали вчетвером – дед, бабушка, Валя и моя мама. Какой это был год сейчас уже не разобрать. Может 43-й, может 44-й, потому что мама моя уже ходила со взрослыми, а сама она с тридцать девятого года. Они возвращались обратно, к станции, вдоль канала, который тогда назывался «Москва – Волга». Неожиданно навстречу им вышла компания местных деревенских людей.

«Там был один мужчина и два мальчика-подростка лет десяти-двенадцати. Мужчина оглядел нашу компанию, - рассказывала мама, - и скомандовал, чтобы мы положили корзины на землю. Грибов тогда не было, и мы набрали ягод. Собирали весь день и уже делили свою добычу и будущую выручку, предвкушая, как сядем в поезд и поедем домой. Возникла пауза. Мужчина был молодым и крепким. Отец же несмотря на то, что работал кочегаром, был тощим и выглядел, как доходяга. Мужчина оглядел нас и с усмешкой бросил: «Ну что, доходяги городские. Возвращайте наши ягоды, а не то худо вам будет». Мы стояли молчали, и глядели на папу. Он тоже молчал, опустив голову. Потом он что-то сказал. Мужчина ругнулся и пошел ему навстречу. Но он не успел даже занести кулак, как отец одним ударом свалил его на землю, и стал бить. Он бил его по голове и лицу, глаза его побелели и лицо сделалось страшным. Потом он схватил булыжник, которых на берегу было много и замахнулся. Один мальчик стоял в ступоре, а другой кричал: «Дяденька, не убивай! Дяденька, не убивай! Дяденька пожалуйста не убивай!» Я тоже закричала: «Папа, не надо!» Отец помутневшим взглядом посмотрел на меня, он был страшен, его трясло, он тяжело дышал и держал в поднятой руке камень, готовый опуститься на голову этого несчастного деревенского мужика. Лицо мужика было в крови, и он смотрел огромными от ужаса глазами на отца. Потом отец отбросил камень, встал, отряхнулся, и мы пошли. И тут я поняла, - говорила мама, - что он мог убить этого человека». «Позже уже, - добавляла она, - я видела его пару раз в ступоре, когда он замирал, взгляд его останавливался, и своим сознанием в эти минуты он находился где-то вдали». «Контузия все-таки», - говорила она.    

***
Вот, пожалуй, и все. Таким был мой дед. Сын шахтера, кочегар, простой русский человек - Мелёхин Николай Иванович.

март 2026